Свобода и дикая природа

Эдвард Эбби

 
*Сокращенный перевод КЭКЦ. Опубликовано: Abbey E., 1977. The jorney Home: some words in defense of the american west. — New York. — Р. 227–239.

 

Другой вид дикой природы тоже полезен. Я подразумеваю высокогорные леса верхних Аппалачей, горы Колорадо, холмы Северной Дакоты, желто-коричневые краски Канзаса, туманные болота Арканзаса, меловые горы Аризоны — эти и еще 347 других интересных мест, которые я посетил. 

Наука — не самое важное. «Экология» — это слово я впервые встретил у Г.Уэллса 20 лет назад и до сих пор не знаю точно, что оно обозначает. Я не отношусь к природе как к музею, где надо охранять редкие растения и диких животных. Самое дикое животное, которое я когда-либо встречал — это вы, мой дорогой читатель, с этой бесполезной книгой в руках. Нет, есть гораздо более веские причины оставить дикое диким, дикую природу доступной, деревья высокими, реки свободными.

Нам нужна дикая природа, потому что мы сами дикие животные. Каждому человеку нужно такое место, где он может дать себе волю. Каждому, даже самому сумасшедшему убийце своей жены, нужна священность высоких холмов. Для террора и свободы. Нам нужны жестокость и приключения, обнаженная природа, горы, чтобы карабкаться на них, пустыни, чтобы однажды умереть в них от остановки сердца.

Заключенные в тюрьмах Солженицына с надеждой смотрят на сибирский лес, где они надеются спрятаться, затеряться — но винтовки и колючая проволока держат их. Жители американских городов ценят свою политическую, интеллектуальную и экономическую свободу, но если нация урбанизирована и механизирована, то наша свобода зависит от этой мегамашины, которая функционирует как слуга и хозяин, а также от удовольствия нескольких власть имущих и контролирующих эту машину. Что делает еще жизнь в городах терпимой — это возможность, применяемую или неприменяемую, оцененную по достоинству или не оцененную, радикально другой жизни вне, в лесах, на озерах и реках, пустынях и горах.

Кому нужна дикая природа? Цивилизации, как музыка Баха, романы Толстого, научная медицина, новокаин, путешествия, свободная любовь, двойное мартини, свой дом и личная собственность, Закон о Правах, мятная зубная паста, пляжи для нудистов, содержание армии и другие тысячи вещей, которые трудно перечислить сразу, некоторые тривиальные, некоторые особые в зависимости от мнения, стиля жизни, степени свободы в любви, религии, культуры и искусства. И страха.

Общество вседозволенности? Что еще? Я люблю Америку, потому что она такая разная, хаотическая — и я уверен, мы можем сохранить ее такой еще тысячи лет. Свободное общество — это открытое общество. Кто позволяет нам жить так? Никто. Мы сами. И это единственно возможный способ существования. Лучшее средство для больной демократии — еще больше демократии.

Границы вокруг территории дикой природы могут быть искусственными, воображаемыми, но всегда, попадая туда, вы ощущаете желание поскорее уйти оттуда. И это то, чего мы желаем: дикая природа должна быть местом, где как в Центральном парке Нью-Йорк Сити, у вас есть возможность быть застигнутым и напуганным парнем в меховой шубе — одним из братьев Винни-Пуха. Быть живым, значит рисковать, быть всегда в безопасности — это смерть.

Достаточно об этих банальностях, известных каждому. Но прежде чем перейти к следующему практическому вопросу этой темы, я хочу остановиться еще на одном аргументе за охрану дикой природы, это политический аргумент.

Демократия всегда была редкостью в истории человечества. Никогда она не была под такой угрозой, как сейчас, в последние десятилетия самого опасного из всех столетий. Только за последние несколько лет мы стали очевидцами гибели открытых демократических обществ, уничтоженных диктатурой и полицией — Чили и Индии. Во всей Азии нет ни одной свободной страны, за исключением Израиля, которая является, как говорят арабы, островком Европы. В Африке — ни одного. Пол Европы находятся под давлением одного лидера или лидирующей партии. Только западная Европа, Британия, Австралия, Новая Зеландия, Япония и Северная Америка могут считаться открытым, свободным, демократическим обществом.

Я считаю, что и наша нация не далека от опасности возникновения диктаторского режима. Я имею ввиду и внутренние и внешние факторы. Возникают социальные конфликты, в истории всегда отмечались тенденции установления авторитарных элементов, чтобы подавить личные свободы, аппарат полиции действует, чтобы защитить — не дикую природу — а привилегированные позиции кучки контролирующих экономику и правительство дельцов США.

Если мои предположения осуществятся, — а 20 век богат на самые невероятные события, тогда у нас для убежища ничего не останется, кроме островков дикой природы, где можно будет отдохнуть от тоталитарных режимов. Надеюсь, этого не случится, нам удастся предотвратить эту беду, но если произойдет, я просто убегу в ближайший лес, снабдив себя провизией, амуницией на ближайшие 10 лет. У меня нет ни капли сомнений, что в ФБР, местной полиции есть на меня досье. Если нет, я поражен. Сколько я смогу прожить в дикой природе? Я не знаю, но я знаю точно, что я не смогу прожить в тюрьме. Смогут ли люди выжить без дикой природы? Для наглядности обратимся к истории Европы и других стран. По мере того, как европейцы заселяли свой маленький континент, самые отважные из них шли дальше, в поисках удачи, новых миров, новых возможностей, но я считаю — в поисках приключений, возможности испытать себя. Те нации, которые географически оказались зажаты, ограничены в пространстве, вели войны со своими соседями. Германия — пример тому. Нации, занявшие большие просторы, как русские, были всегда менее агрессивными к соседям.

В Азии мы видим как те же человеческие потребности удовлетворялись иным путем. Можно провести аналогию между Японией и Германией, маленькая страна с большим количеством населения. Ограниченная морем, густо заселенная Япония как и Германия начинала войны с соседями — Китаем, Кореей, Восточной Россией, когда этого было уже недостаточно, они решили объявить себя морской державой и вступили в конфликт с господствующими в океане Британией и США. Постигшие поражения в войне, они дали выход своей нереализованной энергии в новых технологиях, коммерции, достигнув мирового господства в торговле. Но этот вид авантюризма доступен для немногих, и когда основному среднему классу наскучит туризм, мы возможно станем свидетелями новой войны или революции. Что-то вроде этого уже произошло в Китае. Не в силах развернуть войну против соседей, китайцы начали войну против себя, класс против класса, результатом которой стало новое общество. Я подразумеваю общество, где индивидуальная свобода подчинена социальному организму.

Великие поселения и технологический бум. Еще худший кошмар! Я не думаю, что человек сможет все это пережить. Хотя человек — существо, которое адаптируется к любым условиям, поэтому существует предел, иначе мы можем и переродиться в живых роботов, зомби, управляемых из одного универсального контролирующего центра.

Еще один пример: что случилось с Индией, когда ее пространство было заселено, ее дикая природа разрушена. Совсем противоположное Европе, Китаю или Японии: не в состоянии захватить больше жизненного пространства, не желая ввергнуться в кровавую пучину гражданской войны, революции, Индия решила уйти от скучной реальности во внутренний мир души, мистицизм такой глубокий, что вся нация была тысячи лет парализована медитированием, поклонением.

Теперь нечто похожее происходит в нашей стране. Привилегированное меньшинство стремится в космос, на луну в поисках нового физического пространства, следуя примеру Европы. Но основное большинство, которое не может последовать примеру Гленнса и Армстронга и их товарищей, стала следовать примеру Индии. Когда реальность кажется невыносимой, когда она больше похожа на ночные кошмары, то долой эту реальность, исчезнуть, исчезнуть в спиртном, наркотиках, в трансе, в сумасшествии, в учебе, науке. Что бы это ни было, но исчезнуть, раствориться в чем-либо, будь то порно или новости, телевидение или газеты «Тайм», «Ньюсуик», или музыка Роллинг Стоунс — в поисках отдыха от нервных перегрузок в лучшем мире. Если этого не происходит, человек становится на путь преступлений, убийств. Если все иллюзия, ничего не произойдет, или произойдет многое, а если ничего не произойдет, наступит мир и покой. До тех пор, пока человек опять не возьмется за нож.

Можно уже заметить главную мысль моих повествований. Все мои размышления ведут к возможным кошмарам. Но я верю, что есть путь избежать этих кошмаров в мире. Я верю, что есть лучший способ жизни, чем традиционный, европейско-американский, где главенствуют власть, захват, порабощение, лучше, чем ужасающий и всепоглащающий японский бизнес, лучше, чем тоталитарный режим Китая, лучший, чем пассивное медитирование индусов.

Я верю, что мы найдем лучший путь и в прошлом и в будущем. Может эта модель будет несовершенная, в ней тоже будут какие-то недостатки, но все равно она должна быть лучше для современного мира. Я на стороне государственного устройства Греции, я люблю свободные города средневековой Европы, городки Америки 18 и 19 веков, жизнь племен индейцев, древние китайские деревни, описанные Лао-тце в книге «Путь».

Я верю, что можно найти и жить в гармонии и равновесии между индустриализмом с одной стороны и идилией природы с другой. Я верю, что можно жить разумно и в наших городах, если не стремиться к их безудержному росту так, что пол-планеты станет одним урбанизированным, задымленным и загрязненным лагерем.

Я продолжаю утверждать, что мы можем избежать ужасов войны, кошмаров политического давления и тоталитаризма, экспансии и захвата, если мы найдем эту золотую середину и научимся жить правильно, чтобы прожить еще тысячу лет в экономическом обществе свободы и демократии. Если мы найдем баланс между индустриализацией и аграрным способом жизни, это повлияет на численность населения планеты и сократит его до нужного оптимального количества. Это изменит социальную политику, семьи будут с одним ребенком, отменен институт брака.

Что общего имеют все эти фантазии с дикой природой и свободой? Дикая природа прекрасно может существовать без человека, но у нас не может быть свободы без дикой природы, мы не можем быть свободными без просторов, вне городов, где дети и взрослые могут жить без контроля так, как им захочется без указаний. «Мир без дикой природы — клетка», — сказал Дейв Броуэр.

Я рассматриваю дикую природу как часть фронта в борьбе против индустриализации. Каждая квадратная миля лугов или пустыни, спасенная от бурения, каждая река, спасенная от строительства плотины, лес, спасенный от вырубки, болото, спасенное от мелиораторов, означают квадратную милю человеческой свободы.

Все это может показаться утопией, ничего страшного. Кризис человечества нуждается в идеалах, которые надо воплотить в жизнь. Я убежден в том, что если мы хотим сохранить все хорошее в нашей жизни для детей, мы должны приостановить экономическую экспансию и поместить маньяков экономического роста в лечебницы.

Расскажу одну историю.

Два года назад я работал. Я работал в обществе охраны Дикой Природы. Я был охранником территории дикой природы в 70 000 акров площадью в Аравийском Каньоне в Южной Аризоне. Этот объект охранял горных львов, черных медведей, волков, белохвостых оленей. Однажды днем я обходил Аравайта Крик и вдруг увидел впереди себя молодого горного льва. Я сейчас провожу большую часть своей жизни на юго-западе и к стыду своему должен сказать, что до этого не видел горного льва на воле. Мне очень захотелось понаблюдать за ним.

День начал клониться к вечеру, солнце катилось за скалы каньона, а я спешил вперед за ним, надеясь поймать его до возвращения домой. Но несмотря на быстрый ход, а временами и бег, я не настигал его. Наступили сумерки, видимость ухудшилась. Я понял, что вряд ли увижу льва. Следы его были огромны, но я окончательно скоро потерял их.

Я повернулся и побрел к дому. Я прошел милю, как вдруг услышал странные шорохи позади себя. Я повернулся — ничего, только журчащая вода в каньоне, деревья, скалы. Я продолжил путь и опять услышал звуки шагов за спиной. Я остановился, шум тоже стих. Спину защекотал страх: было уже темно, я опять оглянулся. И увидел его. В пятнадцати ярдах позади меня стоял этот огромный кот, глядя прямо на меня. Я видел отблеск заката в его глазах. Я опять поразился, какая у них маленькая голова, сильное длинное тело. Мне показалось что это самый большой кугуар в мире. Выглядел он устрашающе. Я знаю, что кугуары никогда не нападают на человека. Казалось, мне бояться нечего, но может этот горный лев не такой, как все. Может он понимает, что мы в заказнике, и он может делать что хочет. Я был безоружен: у меня в кармане был швейцарский армейский нож со встроенным консервооткрывателем, отверткой. По сути дела, мне нечего было бояться, но я чувствовал страх.

И еще что-то: я чувствовал то же, что и при встрече с любыми другими животными на воле: что-то сродни с волнением от возможного контакта, общения с животным. Прошло пять секунд, я сделал шаг по направлению ко льву, поднял руку и что-то сказал, вроде «киса-киса». Лев поднял одну лапу, как будто хотел дать ее мне, приветствуя. Но не ответил мне.

Я сделал еще один шаг. Лев не шевелился, не дрогнул ни один его мускул, не моргнул ни один глаз. Я остановился, подумал и понял, что независимо от того, что на уме у льва, я не хочу, не готов еще близко познакомиться с ним. Может когда-нибудь потом. Но не сейчас.

Я повернулся и пошел к дому, оборачиваясь через несколько шагов. Лев не двигался, не шел за мной. Последний раз я увидел его перед поворотом за каньон, он смотрел мне вслед. Я торопился домой, иногда останавливался и прислушивался, но не слышал ни звука.

Я больше никогда не видел того льва, но я хорошо запомнил его. Я хочу, чтобы и мои дети также встретили льва на воле. И мои друзья. Даже мои враги. Может потом когда нибудь дети наших детей будут знать, как подружиться с ними, обнять, научить их чему-либо и научиться чему-то у них.

 

02.05.2024   Рубрики: Новости, Современная идея дикой природы