Горы и святая власть
Эдвин Бернбаум
( Опубликовано : Bernbaum E. Sacred mountains of the world. Univ. of California Press, 1998. 285 p. Пер. А. Елагина и В. Борейко. Печатается с сокращениями.)
Введение
Как самые высокие и наиболее драматичные черты природного ландшафта, горы обладают чрезвычайной способностью обращаться к священному. Эфемерное возниковение хребта в дымке, блеск лунного света на ледяной поверхности, вспышки золотого на отдаленном пике – такие виды трансцендентальной красоты могут раскрыть наш мир как место невообразимой красоты и роскоши. В ожесточенной игре природных стихий, которые кружатся вокруг их вершин, – грома, молнии, ветра и облаков – горы также воплощают могучие силы, находящиеся вне нашего контроля, физические воплощения внушающей благоговение реальности, которая может ошеломить нас чувствами изумления и страха.
Люди традиционно почитали горы как места священной силы и духовного достижения. Синай и Сион на Среднем Востоке, Олимп в Греции, Кайлас на Тибете, Тянь Шань в Китае, Фудзи в Японии, пики Сан Франциско в Аризоне – все приобрели особый статус как природные объекты религиозного почитания. Говоря о духовном характере этих гор, об их способности вызывать спонтанные чувства почтения и благоговения, Лама Анагарика Говинда, западный практик тибетского буддизма, писал:
“Власть такой горы так велика и в то же время так тонка, что без принуждения людей тянет к ней из близка и из далека, как бы силой какого-то невидимого магнита; и они согласны подвергнуться несказанным трудностям и лишениям в своем необъяснимом стремлении подойти к центру этой священной силы и поклониться ему. Никто не придавал титула священности такой горе, и все же каждый признает его; никто не должен защищать ее право, потому что никто не сомневается в нем; никто не должен организовывать поклонения ему, потому что люди ошеломлены простым присутствием такой горы и не могут выразить своих чувств по другому чем почитанием”.
По всему миру люди традиционных религиозных культур смотрели на горы как на символы своих высочайших духовных целей. Отражая такой взгляд на высоты, японский рассказ девятого века описывает попытку буддийского монаха по имени Шодо подняться на Нантайзан, священный пик, ранее известный как Фудараку:
“В той же самой провинции находится гора под названием Фудараку, пики которой поднимаются до Млечного Пути, покрытая снегом вершина которой касается изумрудных стен неба. Нося в своем лоне ревущий гром, который отмечает проходящие часы, это жилище Феникса, скрученное как рог овцы. Здесь редко бывают демоны и нет следов человеческих шагов… Господин закона [Шодо]… устремлял свою волю вперед… “Если я не достигну вершины этой горы, я никогда не смогу достигнуть пробуждения!” После того как он произнес этот обет, он прошел через сверкающие снега и по молодым листьям, сияющим, подобно драгоценностям; когда он преодолел половину пути наверх, его тело было истощено, сила покинула его. Он отдохнул два дня и наконец пришел и увидел вершину: его восторг был подобен мечте, он чувствовал сбя как при Пробуждении”.
Для Шодо и для других, кто последовал за ним, вершина священной горы была местом достижения вдохновляющего взгляда просветления, конечной целью буддийского пути.
Даже сегодня, в светском, современном мире горы рассматриваются как воплощение высочайших идеалов и ожиданий человечества. Экспедиции на гору Эверест и другие высокие пики выступают символами высочайших усилий, попыток мужчин и женщин преодолеть свои ограничения и достичь трансцендентальных целей. Понимают они это или нет, многие, кто занимается походами и восхождениями ради спорта и рекреации, стремятся к опыту духовного пробуждения сродни тому, к которому стремились люди традиционных культур. Морис Эрцог, лидер французской экспедиции 1950 года, который совершил первое восхождение на Аннапурну – первый из высочайших гималайских пиков, на которые совершались восхождения – описывает драматический пример такого опыта, когда он приближался к непокоренной вершине:
“Я чувствовал себя как если бы погружался в нечто новое и довольно необычное. У меня были самые странные и самые живые впечатления, такие, каких я никогда ранее в горах не испытывал. Было нечто неестественное в том, как я видел Лашеналя [спутника Эрцога] и все вокруг нас. Я улыбнулся себе по поводу ничтожности наших усилий, потому что я мог стоять в стороне и наблюдать за тем, как я делаю эти усилия. Но все чувство напряжения ушло, как будто более не существовало силы притяжения. Этот прозрачный ландшафт, эта квинтэссенция чистоты – это были не те горы, которые я знал: это были горы моей мечты…
Изумительное счастье поднялось во мне, но я не мог определить его. Все было таким новым, таким крайне беспрецедентным. Это ни в малейшей степени не было похоже на что-то, что я знал в Альпах, где чувствуешь себя определяемым присутствием других – людьми, наличие которых едва осознаешь, или даже жилищами, которые можно видеть на далеком расстоянии.
Горы и дикая природа
Когда мы думаем о горном пике, мы обычно представляем себе его как парадигму дикой природы в ее самой дикой и самой чистой форме – духовно возвышающую область лесов, потоков, скал и снегов, неиспорченных трудами человека. Хотя деревни могут кучковаться у их подножий, вершины высочайших пиков лежат за пределами досягаемости человеческого использования – и злоупотребления – слишком крутые и высокие для постоянного проживания. В отличие от джунглей и пустынь, двух других характеристик природного ландшафта, которые воплощают мощные образы дикой природы, высоты гор нельзя вырубить или заставить цвести, преобразовать в города или земли ферм. Немногочисленные хижины, помещенные высоко на их склонах для использования альпинистами, кажутся стоящими там как крохотные пришельцы, полностью отданные на милость окружающей среды, легко стираемые с поверхности камнепадом или лавиной, если гора так решит. Силы неприрученной природы – ветер, облака, шторм и холод – находят свое наиболее сильное выражение на вершинах гор, наделяя высоты аурой дикой природы в ее наиболее экстремальном и нерушимом состоянии.
Во времена средневековья этот дикий и девственный образ гор, который делает горы такими привлекательными для нас сегодня, вызывал ужас у европейцев. Они рассматривали такие горные цепи как Альпы и горы Гарц как области обитания ведьм, драконов и других демонических существ. Здесь в нерегулярных формах пиков и хребтов лежит мир хаотических сил, находящихся за пределами человеческого контроля, сил, противостоящих воле Бога. С позитивным взглядом на дикую природу, который возник в конце Просвещения, отношения к горам изменились. Как очень ясно демонстрирует поэзия романтического периода, сама дикость природы, которая вызывала отвращение средневековья, стала рассматриваться как проявление божественной реальности, наполняющей мир и разрешающей его противоречия. Суровый ландшафт гор обеспечивал идеальную обстановку для пробуждения осознания этой реальности, воспринимаемой как своего рода бесконечный разум или универсальное сознание.
Подъем науки с ее интересом к природе помог поощрить развитие оценки духовной ценности дикой природы. Там, где средневековье видело только хаос в диком ландшафте леса и гор, научные открытия раскрывали существование природного порядка более тонкого и запутанного, чем что-либо, постигнутое человеческим разумом. Мир пиков и ледников, лугов и потоков, птиц и зверей рассматривался как образующий гармоничную систему, в которой каждая часть имела место в целом. Как очень ясно свидетельствуют произведения таких натуралистов как Джон Мюир, созерцание этого природного порядка в горных ландшафтах пробудило мощное чувство священного, которое влияло на отношение людей к необитаемым частям их окружающей среды. Появление экологии в двадцатом столетии укрепило развитие позитивного, более духовного отношения к дикой природе, которое началось в восемнадцатом столетии. Подобно китайским поэтам и пророкам, которые пытались стать одним целым с дао, многие люди сегодня отправляются в горы, чтобы оказаться в гармонии с тем, что они воспринимают как более высокий, более совершенный порядок, наполняющий мир природы.
Вдохновленные библейским образом Эдема, мы также склонны рассматривать дикие места, особенно поросшие лесом пики как рай на земле. В отличие от теологов средних веков, романтики девятнадцатого столетия рассматривали дикую природу не как пустоши, но как сад, возделываемый Богом. – место природного изобилия, управляемое божественным порядком, скорее чем хаос. Над этим земным раем, защищая его от опустошения человечеством, стояли суровые вершины гор. Увидев Альпы в первый раз, Джон Рескин писал:
“Никто из нас не думал, что это просто облака. Они были ясными как хрусталь, резкими на фоне чистого горизонта неба и уже окрашенными в розовый цвет садящимся солнцем. Бесконечно больше чем все, о чем мы когда-то думали или о чем мечтали – увиденные стены утраченного Эдема не могли быть более красивыми для нас; как не могли внушать большего благоговения на фоне неба стены священной смерти”.
Хотя, возможно, мы не сохранили концепции божественности девятнадцатого столетия, многие из нас унаследовали взгляд Рескина на горы как на дикие стены рая, величественные в смысле внушаемого ими благоговения.
Рассматривается ли она как сад Эдема или как более суровая, более аскетическая область дикая природа функционирует для многих как священное место, отделенное от мирской области повседневной жизни. Там, вдали от цивилизованного мира лежит таинственная область совершенно иного, управляемая природными силами, недостижимыми для человеческого контроля. Раскрывая себя для этих сил, энтузиасты дикой природы стремятся пробудить чувство священного, которое даст им возможность выйти за пределы их обычных занятий и познать на короткое время вкус более постоянной реальности. Подобно Эдемскому саду, дикие места сохраняют для них первозданную чистоту творения, священное пространство, которое остается неоскверненным человечеством. В самом деле, дикая природа представляет собой для многих из нас место духовного обновления, где мы можем вернуться к источнику нашего бытия и восстановить свежесть нового начала. Как это сформулировал Джон Мюир:
“Я раньше завидовал отцу нашей расы, который проживал, так сказать, в контакте с только что созданными полями и растениями Эдема; но больше я ему не завидую, потому что я открыл, что я также живу на “рассвете творения”. Утренние звезды по-прежнему ликуют вместе, и мир, не созданный еще и наполовину, становится все более красивым каждый день”.
Представление о дикой природе как о священном месте обеспечило вдохновение, лежащее в основе многочисленных природоохранных движений. Джон Мюир основал Сьерра-Клуб, например, как средство сохранения природной святости диких мест в Сьерра-Неваде в Калифорнии. Произведения Мюира, протестующие против затопления Хетч Хетчи, долины, сравнимой по великолепию с Йосемитом, раскрывают по сути духовную природу его мотивации:
“Эти разрушители храмов, сторонники опустошительного торгашества, кажется полностью пренебрегают Природой и вместо того чтобы поднимать свои взгляды к Богу гор, поднимают их к Всемогущему Доллару. Запрудить Хетч Хетчи! А также запрудить ради водных резервуаров человеческие церкви и соборы, потому что никогда более святой храм не освящался человеческим сердцем”.
Отражая взгляд на горы как на парадигмы дикой природы в своем наиболее драматическом и девственном состоянии, природоохранные организации, такие как Сьерра Клуб и Аппалачский горный клуб назывались в честь горных стран, которые послужили им моделями природной окружающей среды, которую нам необходимо сохранять по духовным, а также экологическим причинам.
Подобное отношение повлияло на развитие системы национальных парков в Соединенных Штатах. Непропорционально большое количество парков либо носят названия гор, либо лежат в горных областях, среди них Денали, Маунт Рейне, Роки Маунтин, Грейт Смоуки Маунтин, Гранд Тетон, Шенандоа, Гласир, Йосемит, Йеллоустоун, Кингз Каньон и Секвойа. Можно было бы утверждать, что эти парки лежат в гористых регионах, потому что эти регионы было труднее всего разрабатывать и поэтому в них еще оставались дикие части, когда правительство начало создавать систему национальных парков. Но этот аргумент только укрепляет позицию о том, что горы не только рассматриваются, но и в действительности действуют как парадигмы дикой природы в ее самом диком и наиболее девственном состоянии. В любом случае американская общественность рассматривает эти национальные парки как святилища, сохраняемые для духовного блага будущих поколений. Люди ходят в них как паломники к природным святыням, которые воплощают дух земли в ее первоначальном и девственном состоянии. Почти религиозная аура висит над ними: если кто-то пытается осквернить национальный парк, немедленно следует общественный протест.
Притягательность и магия дикой природы, сущность того, что делает ее такой особенно привлекательной, происходит от чувства священного, которое она вызывает. Есть нечто фундаментально дикое в самом священном, том, как оно избегает всех наших попыток контролировать и одомашнивать его. Подобно недоступной вершине отдаленного пика, оно лежит за пределами нашей досягаемости, свободным от ограничений любого искусственного порядка, который мы пытались бы навязать ему. Его закон – это его собственный закон, а не наш. Генри Давид Торо ссылался на это чувство священного, скрытое в дикости природы, когда он писал:
“Запад, о котором я говорю, это не более чем еще одно имя для Дикого; и то, что я собираюсь сказать – это то, что в дикости состоит сохранение мира. Каждое дерево распускает свои корни в поисках Дикого. Города завозят его любой ценой. Люди пашут землю и ходят по морям ради него. Из леса и дикой природы приходят тонизирующие средства и кора, которые укрепляют человечество”.
Вдобавок к способности спасения и пропитания Торо приписывал дикой сущности дикой природы именно качества тайны и величия, которые ассоциировались с чувством священного в традиционных культурах:
“Нам нужен тонус дикости. В то же самое время, когда мы страстно желаем исследовать и узнать все вещи, мы требуем, чтобы все вещи были таинственными и непознаваемыми, чтобы земля и море были бесконечно дикими, неисследованными и не постигнутыми нами, потому что они непостижимы. Нас должен освежать вид неистощимо энергичный, широких и титанических черт…”.
Когда последняя непокоренная гора будет покорена, и подлинная дикая природа исчезнет, замененная парками и отведенными “областями дикой природы”, мы должны будем обратиться к чувству священного чтобы найти дикость, которую Торо считал существенной для сохранения мира и поддержания нашего собственного благополучия. Эта дикость, которую мы ассоциируем с неисследованными местами, на самом деле лежит прямо здесь, вокруг нас, в знакомых вещах нашего обычного окружения, если мы сможем увидеть их такими, какими они на самом деле являются, пропитанными всей тайной и великолепием самых глубоких лесов и высочайших вершин.
В то время, как я делал исследование в Гималаях, я отправился в экспедицию к легендарной священной долине, которую немногие, если вообще какие-либо чужестранцы когда-либо посещали. Я написал о своих впечатлениях от достижения этой долины после долгого и трудного путешествия:
“Свежесть нашего окружения вернула детские фантазии первозданных джунглей, скрытые в воображаемых диких местах моего собственного заднего двора. Этот лес имел то же самое отдаленное и таинственное качество, но оно также казалось близким и странно знакомым, как если бы я бывал здесь давным-давно. Хотя многие мили и горы отделяли нас от помощи, которая потребовалась бы нам в случае какого-либо происшествия, я чувствовал себя дома и в безопасности”.
По мере того как мы растем, дикая природа, место тайны, отступает из наших повседневных жизней в отдаленные места, куда мы чувствуем, что должны идти, чтобы снова ее встретить. Но если мы знаем, как искать ее сущность, мы можем найти ее там, где мы впервые познали ее как дети – прямо здесь на своем заднем дворе, в диком чувстве изумления и благоговения, которые мы чувствуем, когда видим все свежее и новое.
Священные горы, которые пробуждают это чувство изумления и благоговения поднимаются посреди цивилизации, а также в дикой природе. Склоны Тай-Шаня покрыты надписями, храмами, гостиницами для путешественников, ларьками с продуктами, туристами и паломниками. Западные посетители, приученные рассматривать горы как парадигмы дикой природы, испытывают трудности в понимании чувств красоты и почтения, которые эта гора вдохновляет среди китайцев; и все же вид этого пика имеет такое же мощное воздействие на последних, как любой вид непокоренного шпиля из скал и льда имеет на первого. Одна из наиболее почитаемых гор в мире, гора Сион, в действительности является городом, таким же плотно населенным, как любое место в мире. Некоторые пики, такие как Нанда Деви, рассматриваются как одновременно дикие и цивилизованные: в то время как западный альпинист испытывает благоговение при виде девственной вершины нетронутого снега, индийский паломник набожными глазами видит золотой храм индуистской богини.
18.03.2023
Рубрики: Новости, Современная идея дикой природы