Борьба защитников животных с жуткими традициями травли волков в Российской империи 19 века

Ян М. Хельфант

( Опубликовано «Этот дикий взгляд. Волки в русском восприятии XIX века», http://flibusta.site/b/749383/read )

 

Но самые сильные сомнения по поводу борьбы с волками и даже охоты как таковой высказывались в массовой прессе и особенно в журнале Российского общества покровительства животным (РОПЖ), у которого с момента основания в 1865 году сложились непростые отношения с охотниками[99]. Впрочем, несмотря на определенные точки пересечения, члены РОПЖ выражали категорическое неприятие некоторых аспектов российской охотничьей культуры.

Особенно решительно РОПЖ выступало против «волчьей травли», которую многие ее члены считали неоправданно жестокой. В ежемесячном журнале Общества появился ряд статей, посвященных как страданиям волков и других животных, терзаемых стаями борзых на глазах у наблюдателей, так и губительному влиянию подобных зрелищ на тех, кто при них присутствует, в особенности на молодежь и малообразованных людей. Как можно видеть, противникам травли зачастую внушали беспокойство не только страдания животных, но также возможные нравственные и психологические последствия для ее участников или свидетелей, которые или сами проявляли жестокость, или наблюдали за ней. В критике некоторых методов, используемых сельскими жителями для убийства волков, от беспорядочного использования отравы до различных «варварских» способов, описанных в публикациях РОПЖ и других источниках, также отразилась тревога о нравственности простого народа на фоне перемен, происходивших после отмены крепостного права.

Появлению проблесков сострадания к волкам способствовали также литературные и мемуарные сочинения. К таковым относятся, например, рассказ Чехова «Белолобый» (1895), ряд рассказов и статей, опубликованных в ежемесячном журнале РОПЖ и других периодических изданиях (в некоторых рассказах повествование ведется от лица самих волков), произведения о волках, принадлежащие менее значимым писателям того времени. В подобных сочинениях (одни из которых, в том числе «Белолобый», предназначались для детей, другие – для широкой взрослой аудитории, далеко не только охотников) предпринимались попытки представить точку зрения самих волков с помощью различных повествовательных техник и в разной степени выраженного антропоморфизма.

Иногда убедительные мнения против охоты высказывались самими бывшими охотниками. Так, Л. Н. Толстой перестал охотиться примерно в 1880 году (на что сам указывает в своей статье «Первая ступень»), а его ближайший сотрудник, единомышленник и редактор В. Г. Чертков окончательно решил отказаться от охоты вследствие озарения, произошедшего у него после собственноручного убийства волка. Эту главу я начну с подробного разбора статьи Черткова, вызвавшей оживленную реакцию как у охотников, так и у простых читателей. Прослеживая эту реакцию, я кратко обрисую историю РОПЖ от его основания в 1865 году до рубежа веков и уделю особое внимание его взаимоотношениям с российским охотничьим сообществом. Описав один особо примечательный способ, употреблявшийся крестьянами для убийства волков, я детально рассмотрю жаркие дискуссии вокруг волчьей травли и представлю точки зрения как ее защитников, так и критиков. Во второй половине главы я остановлюсь на нескольких литературных произведениях, написанных с точки зрения волков. В конце главы я разберу некоторые проблемы, возникавшие перед авторами подобных сочинений, что подготовит почву для заключения ко всей книге.

13 ноября 1890 года в петербургской газете «Новое время» была напечатана статья Черткова «Злая забава». Чертков, чьи сложные взаимоотношения с Толстым подробно описаны в недавней монографии Александры Попофф, познакомился с Толстым в 1883 году, когда ему было двадцать девять лет, а Толстому – пятьдесят пять, и быстро завоевал привязанность Толстого, ставшего его духовным наставником[101]. Бывший гвардейский офицер, представитель одного из знатнейших семейств России, Чертков стал горячим сторонником толстовского христоцентрического, антиинституционального отношения к вере, которое пропагандировал при помощи своего издательства «Посредник». Это издательство, выпускавшее недорогие нравоучительные книги для массового читателя, начиная с середины 1880-х годов опубликовало ряд сочинений Толстого. В толстоведении у Черткова сложилась скверная репутация из-за тех способов, посредством которых он добился безусловного доверия со стороны Толстого и принял на себя тесно взаимосвязанные роли его ближайшего друга и издателя именно в то время, когда отношения Толстого с женой становились все более проблемными после кризиса веры, пережитого писателем на рубеже 1870–1880-х годов. Я не буду углубляться в эти вопросы и сосредоточусь на эпизоде их отношений, ранее не привлекавшем внимания исследователей: рассмотрю написанную Чертковым и отредактированную Толстым антиохотничью статью, поводом к созданию которой послужила именно охота на волков. В начале октября 1890 года Чертков прислал Толстому первоначальный вариант статьи, отметив, что на ее написание его вдохновила непрекращающаяся полемика об охоте в общедоступной прессе:

Мне очень хотелось бы узнать ваше мнение о том, что́ я написал, если стоит того, то не укажете ли, чем следовало бы дополнить или что выпустить и вообще стоит ли по вашему мнению поместить эту статью в какой-нибудь газете? Может ли она быть сколько-нибудь полезна? [Толстой 1937: 49].

Толстой тщательно отредактировал этот первоначальный текст, сделав сокращения и исправления, о чем сообщил Черткову в середине октября 1890 года:

Я сейчас кончил поправлять вашу статью об охоте. Она очень хороша, п[отому] ч[то] полезна. Я поправлял ее и исключил многое. <…>

Я написал несколько слов предисловия, для того, чтобы дать статье больше распространения [Там же: 48].

Затем в письме от 18 октября, отправленном Черткову вместе с отредактированным вариантом статьи, Толстой сообщил о дополнительных изменениях, которые он внес в статью, что подтверждает его живой интерес к этой теме:

Посылаю вам, милый друг, статью об охоте. Сначала мне показалось, что я хорошо поправил ее, но потом я другой раз поправил и увидал, что я плохо поправил ее. Кое-что и лучше, но кое-что и хуже, и потому вы сами поправьте, не стесняясь мною. Но то, что это хорошая статья, я не перестаю думать [Там же: 50–51].

Ответ Черткова, отправленный после получения отредактированной статьи, свидетельствует, что Толстой приложил к этой работе значительные усилия. В совокупности приведенные фрагменты переписки показывают невозможность установить, что в окончательном варианте статьи принадлежит перу самого Черткова, а что отредактировано Толстым:

Не знаю, как и благодарить вас за исправление моей статьи. Помимо того, что она выиграла в цельности и потому в убедительности, поправки ваши очень дороги для меня лично, как указание того, чтó хорошо и нехорошо при выражении своих мыслей. Я был тронут почти до умиления, увидев, сколько труда вы положили на исправление этой статьи, и как вы начали было сами переписывать ее [Там же: 52].

«Злая забава» сразу привлекла к себе внимание – отчасти благодаря предисловию Толстого. Это предисловие, написанное примерно через десять лет после того, как сам Толстой отказался от охоты, состоит из шести небольших абзацев. В нем говорится, как бывший охотник убеждает молодого охотника бросить это занятие: «Дурно без нужды, для забавы убивать животных». Сам Толстой полностью поддерживает это утверждение: «Ни возражать, против этого, ни не соглашаться с этим невозможно. Так это просто, ясно и несомненно» [Толстой 1890]. Толстой дает понять, что, усвоив эту нравственную истину, люди быстро перестанут охотиться.

В самой статье, насчитывающей примерно три тысячи слов, Чертков описывает, как после нескольких десятилетий страстных занятий охотой он усомнился, что убийство животных – для развлечения или для пользы – может быть оправданным. Некоторое время он не поддавался сомнениям, пока они не укрепились после одной облавы на волка. Чертков описывает акт жестокости, внушивший ему отвращение к кровавой забаве: он насмерть забил палкой загнанного раненого волка, а тот смотрел ему в глаза. Чертков так вспоминает это событие:

Но вот однажды, стоя на опушке леса во время облавы, я выстрелом свалил волка и подбежал к нему, чтобы добить его толстой палкой, припасенной для этой цели. Я бил по переносице, самой нежной части волчьего тела, а волк с диким исступлением смотрел мне прямо в глаза и при каждом ударе испускал глухой вдох. Вскоре лапы его судорожно задергались, вытянулись, по ним пробежала легкая дрожь, и они закоченели [Чертков 1890: 3].

Описание, созданное Чертковым, составляет отчетливую параллель к более ранним текстам, в которых побежденный волк молча смотрит в глаза своим мучителям – как, например, в изображении связанного волка в «Войне и мире» Толстого. Однако в данном случае у охотника происходит прозрение. Вечером после охоты Чертков не мог заснуть и мучительно, в толстовском духе, размышлял о своей расправе над волком:

Вечером, в постели, я вспоминал впечатления дня, и воображение мое все возвращалась к той минуте, когда в кустах, недалеко от меня, послышался шорох, показался на опушке волк и стал озираться по сторонам. Я вспоминал, как волк, не заметив меня и слыша за собой крики загонщиков, пустился было прочь от леса в степь, как в эту минуту я повалил его выстрелом, и как стал добивать его. <…>

Вспоминая это, я заметил, что я с каким-то настоящим сладострастием, упиваюсь страданиями издыхающего животного. Мне стало совестно за себя. И тут я сразу, не умом, а сердцем почувствовал, что это убийство волка было само по себе делом дурным, что хуже еще самого дела было мое наслаждение им, и что хуже всего была та недобросовестность, с которой я оправдывал все это [Там же].

Чертков описывает, как вследствие этого прозрения он прекратил охотиться и стал ярым противником данного занятия; он акцентирует внимание на том, что охота требует от человека добровольно подавлять в себе сострадание, одно из ценнейших человеческих качеств. Он прибегает к внутреннему монологу, подчеркивая, что охота делает ее участников бесчувственными к мучениям, которые они сами же причиняют, и разрушает природную человеческую склонность к состраданию:

Распороть кинжалом брюхо, раздробить об пень мозг, рвать на части и т. п., все это – самые обыкновенные и даже нужные поступки на охоте. Но ведь всякому человеку естественно жалеть животных и больно видеть их страдания. Почему же тем же самым людям, как скоро они на охоте, не только не жалко, но и не совестно обманывать, преследовать, гнать, травить и всячески мучить и истязать животных? [Там же].

Утилитарный довод, что убийство хищников оправдано соображениями пользы, Чертков рассматривает с позиций отрицания насилия как такового, характеризуя охоту с духовной и даже философской точки зрения. В этом смысле он следует зарождавшейся толстовской философии ненасилия и вегетарианства, которая также пропагандируется в статье:

Я понял, что если я, убивая волка, утешаю себя тем, что спасаю его жертвы от смерти, то, став в положение самого волка, я мог бы точно так же сказать, что, оставаясь в живых и поедая, например, зайца, я спасаю те насекомые, которые вместе с своим кормом проглотил бы заяц, если бы он остался жив, и т. д. без конца [Там же][102].

Охотничья пресса бурно отреагировала на статью Черткова, заняв оборонительную позицию. Один из подобных откликов появился менее чем через две недели, 26 ноября 1890 года, в «Охотничьей газете». Очевидно, эта статья выражает мнение редакции, поскольку она не подписана и появилась в разделе газеты, обычно отводимом под редакторские комментарии; вероятнее всего, ее авторство принадлежит Сабанееву или Туркину. Полностью процитировав предисловие Толстого и изложив основное содержание самой статьи Черткова, анонимный автор с сожалением отмечает, что слова знаменитого писателя наверняка станут известны всей России и встретят одобрение со стороны многих людей, не занимающихся охотой. Далее следуют возражения по существу, призванные опровергнуть доводы Черткова против охоты; при этом подчеркивается, что в Европе трудно найти страну, население которой было бы менее защищено от пагубного воздействия хищников, чем в России: «Здесь ежегодно, с самым правильным постоянством, заедается до двухсот человек хищными зверями, сотни людей умирают, укушенные бешеными волками, которые переносят яд и на домашних животных» [Значение охоты 1890]. В статье утверждается, что ежегодный ущерб, наносимый хищниками российскому сельскому хозяйству, составляет десятки миллионов рублей и может быть признан «народным бедствием» [Там же]. Подчеркнув важность охоты для борьбы с хищниками, автор добавляет, что русские люди должны получить право охотиться на дичь, населяющую их земли, поскольку она составляет часть природных богатств страны. Из перечисленного следует вывод, что охота, и особенно охота на волков, в России представляет собой важное занятие, которое необходимо поддерживать, а не просто праздное развлечение:

Таким образом, правильная охота служит средством самозащиты и защиты других от хищных животных, средством для поддержания равновесия в фауне, среди которой вечно суждено жить человеку, средством народного продовольствия, и – будет ли эта охота производиться для удовлетворения охотничьей страсти, ради удовольствия, или по обязанности и нужде, – она одинаково законна и нравственна [Там же].

Как и предсказывала статья в «Охотничьей газете», помимо откликов в охотничьей прессе «Злая забава» привлекла внимание людей, не занимавшихся охотой. В январе 1891 года в журнале Российского общества покровительства животным появилась статья М. фон Адеркас, названная, как и оригинальная статья Черткова, «Злая забава» [Адеркас 1891]. Вначале Адеркас отмечает, что в одном из многочисленных ответов на статью Черткова, опубликованных в охотничьей прессе, утверждается, будто среди охотников меньше «черствых и жестких людей» [Там же: 15–16], чем среди прочего населения. Адеркас старается опровергнуть это утверждение, в том числе напоминая читателю о непростых отношениях, исторически сложившихся между охотниками и РОПЖ. Она вспоминает, что почти двадцатью годами ранее, в 1873 году, «некоторые из членов Общества любителей охоты изъявили желание присоединится к Рос. Общ. п. ж., чтобы совместно бороться против нарушений законов об охоте и причинения животным напрасных страданий» [Там же: 16]. Это сотрудничество, как указывает автор, не состоялось отчасти потому, что охотники по-прежнему использовали методы травли и охоты, в том числе на волков, которые РОПЖ считало бесчеловечными и вредными для нравственности зрителей, присутствовавших на звериных травлях:

Для Рос. Общ. п. ж., такое присоединение казалось вначале желательным, так как, не будучи само охотничьим обществом, оно не имело возможности деятельно следить за теми нарушениями правил об охоте, которые представляют обычное явление в охотничьем мире. С этою целью был составлен, а затем получил и утверждение Министра Внутренних Дел, устав общества любителей охоты, как Отдела Российского Общества покровительства животным. Но хорошие слова не всегда ведут к хорошим делам: охотники постоянно нарушали устав Р. О. п. ж., затем отпали от этого О-ва и, наконец, в число своих забав ввели звериные травли. Не имея никакой оправдательной для себя цели, травли эти явились гнусной потехой и средством наживы для их устроителей, которые, взимая с толпы довольно высокую плату за содержание травлей, отнимали у нее и трудовые деньги и последнюю искру, присущего человеку, чувства сострадания к живому Божьему творению [Там же: 17][103].

Внимание Адеркас к звериной травле (так именовались состязания между стаями борзых, которые преследовали заранее пойманных для этой цели волков, лисиц или зайцев) отражает определенные направления в работе РОПЖ, а также взаимодействие Общества с сельскими охотниками и особую заботу о повышении нравственности у населения России. С момента основания в 1865 году Общество осуществляло обширную программу действий по защите упряжных и ездовых лошадей, сельскохозяйственных и домашних животных, но также уделяло внимание обращению с бродячими собаками, забою скота, незаконным или негуманным охотничьим практикам и преследовало общую цель развития гуманного отношения к животным у населения, особенно у малообразованных слоев и молодежи[104]. В 1875 году в своем обзоре первого десятилетия существования Общества В. Иверсен посвятил особый раздел его деятельности, связанной с дикой природой и охотой, уделив особое внимание попыткам Общества сократить использование капканов, запретить незаконную ловлю певчих птиц силками, слишком кучное содержание их в клетках и продажу на улицах, а также публичное кормление удавов живой добычей, которое «не может не иметь вредного и в ущерб делу покровительства животных влияния на массу зрителей» [Иверсен 1875: 38]. В сходных выражениях он указывает на вклад Общества в запрет представлений с дрессированными медведями, которые часто подвергались удалению зубов и когтей и в целом страдали от жестокого обращения владельцев. Иверсен подчеркивает, что Общество боролось с этой практикой, заботясь о благополучии животных и выступая против приучения зрителей к их страданиям [Там же: 36–37][105].

Деятельность РОПЖ во многом основывалась на убеждении, что низшие слои населения России, особенно крестьянство, проявляют особую жестокость по отношению к животным. Прежде чем подробно остановиться на полемике о соревнованиях по волчьей травле, которые, как правило, устраивались охотниками, принадлежащими к привилегированным классам, я упомяну один способ борьбы с волками, применявшийся в сельской местности, на примере которого видно, что это убеждение было небезосновательным. В 1893 году в журнале РОПЖ появилась статья некоего Воронова «Зверский и опасный способ истребления волков» [Воронов 1893][106]. Автор отмечает, что этот способ с незапамятных времен используется крестьянами Новгородской губернии. С середины июня до середины июля, слыша вой волчат, они отыскивают логово. Далее самые смелые из селян, дождавшись, когда взрослых волков не будет на месте, приближаются к логову, достают оттуда волчат, связывают веревками и несут к ближайшей реке. Затем прибивают их за лапы к круглым деревянным плотам и отпускают плыть по течению реки. Визг обезумевших волчат привлекал взрослых волков, которые пускались вслед за ними вдоль по берегу. Благодаря круглой форме плоты обычно уплывали на значительное расстояние, и если способ срабатывал, окрестности логова на некоторое время очищались от волков.

Первая половина статьи Воронова представляет собой беспристрастное описание этого способа. Во второй половине автор переходит к его критике как с практической, так и с моральной стороны:

Нет спору, что волк серьезный враг и хищник домашних животных, но ведь все дело-то в том, что терзая, положим, овцу, он действует не сознательно, не с предвзятою целью нанесть вред человеку, а инстинктивно, для удовлетворения своего голода; человек же, зная это хорошо, вместо того, чтобы несколькими выстрелами сразу уничтожить всю волчью семью, становится мучителем наравне с неразумным животным, подвергая его ужасной смерти от голода и потери крови [Там же: 207].

В нравственном возмущении, которое вызывает в Воронове судьба волчат, пущенных по реке и как бы распятых за грехи своих родителей, отражается христианская подоплека деятельности РОПЖ. В то же время указание, что волки действуют инстинктивно, а не из намерения причинить зло или вред, свидетельствует о возрастающем влиянии новейших зоологических представлений о поведении животных. Кроме того, автор утверждает, что этот способ не только бесчеловечен, но и подвергает опасности села и деревни, расположенные ниже по течению, поскольку туда забегают разъяренные взрослые волки. Отражая распространенное в его время заблуждение, он утверждает, что в таком состоянии взрослые волки особенно опасны, поскольку бешенство возникает у них внезапно из-за беспокойства за судьбу детенышей в сочетании с воздействием палящих солнечных лучей. «А что значит бешеный волк, это знает всякий, живший в деревне», – заключает автор [Там же: 208].

Меры, предпринимаемые крестьянством для борьбы с волками, подобные тем, которые описал Воронов, становились легкой мишенью для порицания со стороны членов РОПЖ и охотников-дворян – как с моральной, так и с практической точки зрения, а также и потому, что в них, как считалось, проявляется невежество простонародья. Сам Воронов, будучи сотрудником журнала, принадлежал к числу образованных людей и, очевидно, не терпел такого ущерба от волков, как сельские жители. Крестьяне же могли прибегать к такому способу отчасти потому, что, как мы уже видели, охотники-помещики и члены охотничьих клубов в большинстве случаев дожидались осеннего или зимнего сезона, чтобы начать соответственно псовую или ружейную охоту на волков, которые тем временем уничтожали крестьянский скот.

Волчья травля, напротив, представляла более сложную дилемму – в том смысле, что она устраивалась, как правило, на средства охотничьих обществ, в которых состояли в основном представители высших классов, поскольку на содержание своры выдрессированных борзых требовались значительные средства. Члены РОПЖ не только выступали против страданий животных, но и действовали из убеждения, что публичная демонстрация, как животные насмерть борются друг с другом, развивает безнравственность и жестокость у зрителей, среди которых часто были женщины и дети. С другой стороны, охотники возражали, что соревнования по травле не только служат для забавы, но и имеют утилитарную цель, поскольку позволяют оценивать состязающиеся стаи борзых. Как правило, противники этих соревнований использовали определение «травля», а сторонники предпочитали определение «садка»[107]. Подобные состязания вплоть до 1890-х годов проводились как в обеих столицах, так и в провинции, и состояли в следующем: на животных – чаще всего зайцев или волков – спускали борзых, чтобы оценить их способность настигать и расправляться с добычей. Зайцев борзые обычно разрывали на куски, а волков иногда просто окружали и загрызали, хотя часто сами гибли во время схватки с ними.

Основанный на личных впечатлениях очерк В. С. Толстого, опубликованный в «Природе и охоте» в январе 1880 года, описывает волчью травлю с позиции охотника и знатока подобных практик. Вначале Толстой сообщает, что 4 января на Московском ипподроме в присутствии одних охотников, без широкой публики, состоялись соревнования по травле, организованные Московским императорским охотничьим обществом. Сначала на манеже появился один волк, которого выпустили из деревянного ящика, устроенного таким образом, что находившегося внутри зверя можно было видеть со всех четырех сторон.

К недалеко посаженному волку Убей [имя главного борзого пса. – Я. Х.] поспел, захватил его в гачи, спустил его, не повалив; затем в другой, в третий раз щипнул волка и продолжал уже скакать, не задерживая его и укорачивая скачку, как только волк на него огрызался. Видя волка уходящим, к нему была подпущена свора В. А. Шереметева, состоявшая из 3-х кобелей. <…> Далеко оторвавшись от 2-х прочих, белый жадно поспел к волку, захватил его и с ним вместе опрокинулся. Два другие кобеля поспели, разместились в шивороте и волк остался на месте. Сказать, что такого блестящего приема, какой показали эти собаки – трудно встретить, будет лишь слабою похвалою им. Злобнее и пристальнее держать зверя – без отрыва и по месту, вряд ли и возможно [Толстой В. 1880: 263][108].

Как можно судить по очерку В. С. Толстого, основная цель этих состязаний состояла в том, чтобы проверить быстроту, свирепость и упорство борзых, а также подготовить их к схватке с волками во время настоящей охоты (описания которой мы рассматривали в первой главе). О результатах подобных соревнований, как и о результатах скачек и собачьих выставок, сообщалось в российских охотничьих журналах, а иногда и в массовой прессе. В периодических изданиях, предназначенных для охотников, описания садок, как правило, или представляли собой сухие таблицы с результатами, или превозносили достоинства состязавшихся борзых. Как и в очерке Толстого, в них нет ни малейшего сочувствия к волкам, ра́вно как и сожалений, что плененных зверей разрывают собачьи зубы.

Однако люди, которые не были охотниками (в частности, члены РОПЖ), видели в соревнованиях по травле ярчайший пример жестокого обращения с животными, и волки, естественно, выступали важным символическим элементом их риторики. Сам Чехов в 1882 году поместил в литературном журнале «Москва» четырехстраничное описание подобных соревнований – очерк «На волчьей садке» [Чехов 1983]. Этому очерку присущи те же черты, что и юмористическим зарисовкам из современной жизни, которые Чехов писал для заработка, чтобы оплачивать обучение на медицинском факультете, и публиковал под псевдонимом Антоша Чехонте, от которого отказался только в 1888 году, когда после получения Пушкинской премии осознал себя «серьезным» писателем. Однако, несмотря на определенную незрелость и шутливый тон, в этом очерке он решительно, с едким сарказмом осуждает волчью травлю. Мероприятие, состоявшееся, подобно описанному двумя годами ранее в очерке В. С. Толстого, в начале января на Московском ипподроме, Чехов изображает как анахронизм для европейского столичного города XIX века, тем самым косвенно критикуя российскую отсталость. Отметив, что не является охотником, Чехов заранее «извиняется» за незнание охотничьих терминов и предупреждает, что будет «рассуждать так, как рассуждает публика, т. е. поверхностно и по первому впечатлению» [Там же: 117]. Он описывает большую толпу зрителей, собравшихся на ипподроме, в числе которых – дамы с биноклями и сгорающие от нетерпения гимназисты, а потом язвительно добавляет: «На арене несколько возов. На возах деревянные ящики. В ящиках наслаждаются жизнью герои дня – волки. Они, по всей вероятности, не сгорают от нетерпения…» [Там же: 118]. Когда ящики вывезли на середину арены, возбуждение зрителей возросло, и они принялись обсуждать, чьих борзых выпустят первыми – можаровских или шереметьевских (по фамилиям владельцев):

По ящику стучат молотком… Нетерпение достигает maximum’а… От ящика отходят… Один дергает за веревку, стены темницы падают, и глазам публики представляется серый волк, самое почтенное из российских животных. Волк оглядывается, встает и бежит… За ним мчатся шереметьевские собаки, за шереметьевскими бежит не по уставу можаровская собака, за можаровской собакой борзятник с кинжалом…

Не успел волк отбежать и двух сажен, как он уже мертв… Отличились и собаки и борзятник… и «бравооо!» – кричит публика [Там же: 119][109].

Кратко сообщив, что со вторым волком расправились так же быстро, Чехов описывает гибель третьего волка и в полной мере показывает свое неприятие этого культурного явления, характерного для России:

Раскрывается третий ящик. Волк сидит и ни с места. Перед его мордой хлопают бичом. Наконец он поднимается, как бы утомленный, разбитый, едва влача за собою задние ноги… Осматривается… Нет спасения! А ему так жить хочется! Хочется жить так же сильно, как и тем, которые сидят на галерее, слушают его скрежет зубовный и глядят на кровь. Он пробует бежать, но не тут-то было! Свечинские собаки хватают его за шерсть, борзятник вонзает кинжал в самое сердце и – vae victis![110] – волк падает, унося с собою в могилу плохое мнение о человеке… Не шутя, осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело – охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать… [Там же].

Отчетливый акцент Чехова на точке зрения самого волка, выставляющий человечество в столь невыгодном свете, несет сильную эмоциональную нагрузку. В чрезвычайно сочувственном ключе писатель изображает сначала неподвижность и слабость волка (вероятно, явившиеся следствием долгого заточения в ящике), а затем – отчаяние, которое овладело зверем в безвыходном положении. За счет обращения к точке зрения волка повествование приобретает особую эмоциональную силу; отрицательное отношение автора к волчьей травле соединяется и переплетается с отчаянием, которое испытывает волк. Автор явно соотносит себя с волком, встает на его сторону, уничижительно отзываясь о «quasi-охоте», совершенно нечестной по сравнению с настоящей охотой, когда волк по крайней мере имеет возможность сопротивляться или убегать. Особенно резко Чехов обрушивается на кровожадную толпу зрителей, недовольных тем, что обессиливший волк лишил их возможности развлекаться подольше; травля напрямую связывается с садизмом:

Публике не нравится, что волка так рано зарезали… Нужно было волка погонять по арене часа два, искусать его собачьими зубами, истоптать копытами, а потом уже зарезать… Мало того, что он уже был раз травлен, словлен и отсидел ни за что ни про что несколько недель в тюрьме [Там же: 120].

В конце очерка Чехов утверждает, что травля не имеет никакого практического смысла, поскольку на арене слишком мало места, чтобы собаки могли в полной мере проявить себя. По мнению Чехова, если расходы на устройство таких мероприятий могут окупиться сборами с билетов, то ничем нельзя возместить «разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в маленькой душе вышеупомянутого гимназистика» [Там же: 121]. В этом отношении очерк напрямую перекликается с озабоченностью РОПЖ воздействием подобных мероприятий на зрителей.

Очерки В. С. Толстого и Чехова представляют два противоположных подхода к описанию одних и тех же событий. Охотник и знаток волчьей травли, Толстой совершенно не задумывается о страданиях волка и рассматривает травлю в сугубо практическом ключе. В диаметрально противоположном чеховском описании чувства самого рассказчика переплетаются с осознанием того, какое отчаяние испытывает волк и какой этический вред наносит зрителям наблюдение за травлей. Члены РОПЖ, основываясь на тех же соображениях, которые лежат в основе чеховского очерка 1882 года, и сознавая значение волчьей травли как символа культурной идентичности (у Чехова – символа российской отсталости), в последующие годы по-прежнему выражали резкое неприятие этого явления. На протяжении 1890-х годов и первого десятилетия XX века волчья травля регулярно подвергалась суровой критике в статьях, публикуемых в ежемесячном журнале Общества, в речах, произносимых на его заседаниях, и в художественных произведениях.

Среди этого непрерывного потока публикаций показательна пятистраничная статья, напечатанная в «Вестнике» Общества в феврале 1890 года. Она озаглавлена «Травли животных» и начинается со следующего определения: «Травлями животных называется лишение мучительным образом жизни одних животных – другими» [З-о-й З-о-й 1890: 31]. В статье приводятся примеры соревнований по травле, проводившихся в Москве и Петербурге в середине-конце 1880-х годов, причем особое внимание уделено плачевным условиям содержания животных в клетках и страданиям, которые они испытывали, когда их выпускали к борзым собакам или реже – к охотничьим птицам. Отмечается, что подобные мероприятия устраиваются «особыми, многочисленными и богатыми, обществами любителей травель» [Там же: 33]. Затем приводится изложение опубликованной незадолго до этого в московской газете «Русский справочный листок» статьи за подписью «Старый Охотник», автор которой сетует, что зрители не могут по достоинству оценить борзых, участвующих в травлях, поскольку на этих соревнованиях от собак требуется проявлять совершенно иные качества, нежели на настоящей охоте. Статья завершается вопросом: не лучше ли в таком случае, чтобы состоятельные люди и охотничьи общества, на чьи средства устраиваются травли, тратили деньги и время на организацию полноценных охотничьих экспедиций в те местности, где крестьяне и домашний скот действительно страдают от волков?

8 июня 1894 года один из членов РОПЖ, А. Н. Кремлев, на заседании правления Общества выступил с эмоциональным и продолжительным докладом, критикующим звериные травли. Отметив, что обычно подобные зрелища устраиваются каждую осень и весну, Кремлев процитировал недавний очерк А. И. Фаресова о травле волков и зайцев, написанный с точки зрения очевидца и опубликованный в петербургской газете «Новое время», где ранее была напечатана «Злая забава» Черткова. В изложении Фаресова зайцы, терзаемые собаками, кричали, словно дети, а иногда пытались забежать в толпу зрителей, тщетно надеясь найти среди них убежище. Кремлев со ссылкой на Фаресова приводит пространное описание схватки борзых с особенно сильным волком:

Здесь боролось сильное и умное существо, ясно понимающее злобу врагов, готовое отказаться от борьбы, если б можно было уйти или тронуть врага покорностью. Окровавленные собаки катались по земле, цепляясь за волка, а тот все ниже и ниже сгибался, голова его работала слабее, а новые собаки набрасывались на него с новыми и свежими силами [Кремлев 1894: 172].

Кремлев сообщил слушателям, что, когда собаки изрядно потрепали волка, его поместили обратно в клетку, чтобы подлечить и использовать в последующих состязаниях. Оставшуюся часть доклада Кремлев посвятил рассуждениям, что подобные зрелища следует запретить, как и вообще псовую охоту, поскольку они идут вразрез с христианской верой и человечностью. Участь животных, которых травят борзыми, он сравнил с судьбой христианских мучеников, отдаваемых на растерзание хищникам в древнеримских цирках, и отметил, что стоимость билетов (пятнадцать, три или один рубль за место) позволяет людям самого различного состояния присутствовать при зрелище, наносящем ущерб их нравственности [Там же: 170–171]. Также он напомнил слушателям, что их европейские соседи признали псовую охоту противоречащей нормам цивилизованности, и сослался на постановление Цюрихского международного конгресса 1869 г., а затем сделал следующий вывод:

«Охота с борзыми предосудительна как в религиозном, так и в нравственном отношении. Общества покровительства животным должны всеми силами стараться распространять эту мысль путем печати». А если безнравственна охота с борзыми, то еще безнравственнее кровавая репетиция этой охоты. Мало того, что люди, которым нечего делать, травят животных собаками на охоте, но они еще приготовляются к этой охоте путем травли и мучений животных, специально пойманных для этой цели и осужденных на пожизненную муку – делают это публично, приглашая всех к наслаждению этим зрелищем… [Там же: 175].

Помимо подобных статей и докладов РОПЖ публиковало также художественные произведения, критиковавшие волчью травлю. В ноябре 1905 года в журнале Общества, который к тому времени назывался «Защита животных», был помещен один из ярчайших образцов этого жанра – двенадцатистраничный очерк С. А. Поспелова «Травля», включенный в серию очерков разных авторов под общим заглавием «Жестокая забава» [Поспелов 1905]. Вначале рассказчик описывает приготовления к необычным летним соревнованиям борзых, устроенным «Обществом уничтожения животных», ради чего со всех концов России свозились сотни зайцев и волков. К несчастью, почти половина из примерно четырехсот зайцев прибыли мертвыми или со сломанными ногами, а волков по причине летнего времени оказалось совсем мало. Генерал, ответственный за организацию мероприятия, заставляет своего старого слугу Финогена, в чьи обязанности входила поимка животных, предоставить для состязаний собственного ручного волка, которого тот взял еще детенышем. Очерк Поспелова в ярких и жутких подробностях описывает, как борзые раздирают на куски зайцев, а те, пытаясь спастись, издают жалобные крики, похожие на детские. Ручной волк, предоставленный слугой, разочаровывает зрителей и приводит в гнев присутствующего на травле графа, владельца состязавшихся борзых: зверь немедленно подбегает к своему хозяину и бросается ему в ноги, а тот отгоняет от него собак. Очерк представляет собой череду ярких, эмоциональных эпизодов, призванных тронуть читателя и одновременно внушить ему отвращение, что видно на примере вынесенного в эпиграф к этой главе выразительного описания того, как стая из десяти борзых расправляется с волчицей:

Волчица тяжело дышала: ободранные, израненные бока, на которых видно было красное мясо, бились, как пульс; высунутый из окровавленной морды язык лежал на земле, с него текла красная пена. Но, странно, глаза ее не выражали свирепости, злобы; большие, открытые, они выражали скорее тоску и недоумение. Она смотрела на людей с каким-то удивлением, словно спрашивая, зачем здесь люди, и не понимая, что такое случилось [Там же: 450–451].

Пытаясь в повествовании от третьего лица передать точку зрения волчицы, Поспелов избегает явного антропоморфизма, но тем не менее использует образ затравленной волчицы для характеристики персонажей-людей. Интерпретируя взгляд волчицы, рассказчик прочитывает в нем растерянность и тоску, разительно отличающиеся от «дикого исступления», увиденного Чертковым в глазах раненого волка, которого он забивал палкой. В каждом случае именно человек-наблюдатель придает взгляду животного возможное смысловое наполнение – или предпочитает вовсе не обращать на него внимания. В очерке Поспелова рассказчик сопоставляет животное и человека, чтобы подчеркнуть равнодушие и бессердечие большинства зрителей, подразумевая при этом, что к затравленному волку следуют испытывать сочувствие; для просвещенного читателя замученный волк становится символом человеческой жестокости, а его взгляд – зеркалом, побуждающим к самоанализу.

Через год после выхода «Травли» Поспелов опубликовал еще один рассказ о волках в составе своего сборника «Рассказы о диких животных», вышедшего вторым изданием в 1914 году [Поспелов 1914]. В отличие от рассмотренного выше очерка, этот двадцатистраничный рассказ, написанный в третьем лице, описывает события с точки зрения двух волчат, проданных помещику крестьянами, которые, по их словам, застрелили мать-волчицу возле логова, чтобы та не убежала в государственный лес. Волчат, у которых еще не открылись глаза, дают выкармливать одной из помещичьих гончих вместе с ее собственными щенками. Десятилетний сын помещика, Сережа, сильно привязывается к волчатам и дает им имена Серко и Седко за темный и светлый оттенок их серой шерсти. Во время осеннего охотничьего сезона помещик безуспешно пытается использовать молодых волков вместе с гончими для охоты на зайцев, но они не поддаются дрессировке. Зимой и особенно весной у них начинают проявляться проблемные черты: они сторонятся людей, иногда на целые дни пропадают со двора, и вскоре принимаются убивать домашнюю птицу. Наконец они вдвоем загрызают овцу. В итоге их сажают на цепь. Один Сережа продолжает навещать их и приносит им угощение, а они доверяют только ему.

В этот момент повествование резко меняет направление и сосредоточивается на двух молодых братьях-волках. Серко удается сбежать, но ему причиняет неудобства обрывок цепи, свисающий у него с шеи. Не умея ловить добычу, он начинает голодать, и наконец однажды утром в лесу, где он нашел убежище, появляются гончие, спущенные со своры. Это оказываются те самые гончие, среди которых он рос, и среди них – выкормившая его сука. В конце охоты загнанный волк погибает от кинжала охотника: «Что-то мелькнуло над головой волка, и Серко покатился мертвый» [Там же: 28]. Затем повествование снова перемещается на Седко, который по-прежнему сидит на цепи и тоскует о пропавшем брате. Отец Сережи решает предоставить второго волка для травли, которую устраивает его сосед-помещик. Седко три дня не кормят, потом запирают в деревянный ящик и трижды выпускают перед разными стаями борзых, которые его терзают, а Сережа тем временем плачет в усадебном доме. Затем Седко снова запирают в ящик, где он умирает от ран. В конце рассказа сообщается, что, когда Сережа достиг совершеннолетия, он продал отцовских охотничьих собак, распустил охотников и посвятил себя животноводству.

Ребенок в рассказе Поспелова выступает в качестве морального ориентира. Он испытывает привязанность к волчатам, и они отвечают ему добротой. К несчастью, ни они сами, ни он не могут предотвратить развитие у подрастающих волчат хищнических инстинктов, а также воспрепятствовать суровому обращению со стороны взрослых. Цепи, лишающие волчат свободы передвижения, усиливают у них чувство одиночества, и, хотя рассказчик явно осуждает обхождение помещика с ними, остается неясным, как волки-подростки могут содержаться в неволе без неблагоприятных последствий.

Для той эпохи позиция Поспелова, когда рассказчик открыто соотносил себя с волком, была редкой, но отнюдь не единичной. Кроме того, хотя в его рассказе основное внимание уделяется чувствам героя-ребенка, в глазах по крайней мере некоторых читателей этот текст выходил за рамки детской литературы. В рецензии на «Рассказы о диких животных», напечатанной в 1906 году в журнале РОПЖ «Защита животных», «Два брата» отмечены особо как наиболее удачный рассказ сборника.

Четыре произведения, к которым я намерен обратиться, опубликованы в 1892, 1895, 1902 и 1907 годах. В 1892 году в журнале «Природа и охота» был напечатан рассказ «Жизнь и приключения одного волка», подписанный инициалами А. Л. Этот рассказ, объемом в тридцать страниц, представляет собой историю жизни волчицы со времен щенячества до зрелых лет и гибели от рук ружейных охотников. Тремя годами позже Чехов опубликовал свое единственное произведение для детей – рассказ «Белолобый», в котором описываются попытки голодной волчицы добыть пищу для своего выводка, а кульминация происходит в момент неожиданного столкновения дикого и домашнего начал, когда волчица по ошибке выкрадывает щенка у деревенского сторожа. Через семь лет, в 1902 году, выходит рассказ Б. К. Зайцева «Волки» – искусная стилизация, чрезвычайно эмоционально описывающая злоключения волчьей стаи, доведенной до отчаяния голодом и страхом во время скитаний по обширным и заснеженным русским полям суровой зимой. Наконец, в 1907 году писательница-модернистка Л. Д. Зиновьева-Аннибал включила в свой сборник «Трагический зверинец» рассказ «Волки». Написанный от первого лица, он посвящен травматическому опыту молодой девушки, которая стала свидетельницей страданий волков, пойманных царскими ловчими для использования на волчьей травле, и ее сложному чувству самоидентификации с измученными животными. Все эти рассказы позволяют по-разному взглянуть на восприятие и изображение волков во время изменений ментальности в поздней Российской империи. Во всех, за исключением последнего, повествование ведется в третьем лице, с разной степенью антропоморфизма, что помогало читателю поставить себя на место персонажей-волков. Из всех четырех текстов только рассказ Чехова предназначен для детей. В совокупности они демонстрируют и сходства, и различия в том, как разные писатели справлялись с задачами сочувственного изображения волков.

13.01.2024   Рубрики: Новости, Охрана волков