Убийство дикой природы
Вейланд Дрю
(Опубликовано: Drew W. Killing Wilderness. – Ontario Naturalist. 1972. September, сокращенный вариант)
“О, какой великой и божественно ограничивающей является мудрость стен. Эта Зеленая Стена представляет собой, я полагаю, величайшее из когда-либо придуманных изобретений. Человек перестал быть диким животным в тот день, когда он построил первую стену; человек перестал быть диким человеком только в тот день, когда была завершена Зеленая Стена, когда этой стеной мы изолировали наш машиноподобный совершенный мир от иррационального уродливого мира деревьев, птиц и зверей”.
Написанный в 1920 году роман Евгения Замятина “Мы”, процитированный выше, никогда не публиковался на родине автора, потому что советские власти довольно правильно рассматривали его как подрывной и опасный. Он описывает совершенную, созданную человеком окружающую среду, холодную, регламентированную, саморегулирующуюся утопию, где граждане или Номера полностью счастливы. Страсти, экстаз, ярость, агония, героизм и честь – все эти крайности, с помощью которых человечество когда-то признавало и увеличивало свое животное наследие, были систематически сведены к повсеместному Благу. За счастье граждане Замятина радостно отдали свою свободу. Они твердо знают, что Государство удовлетворит любую их потребность, потому что Государство устранит потребности, которые оно не может удовлетворить.
“Мы” – это первый из трех великих романов-антиутопий, которые вышли на английском языке за последние полстолетия. Как “О дивный новый мир” Хаксли, так и “1984″ Оруэлла обязаны ему, хотя все три эти книги относятся к общей либертарианской традиции, которая простирается дальше Руссо и романтических поэтов, традиции, восхваляющей природное наследие человека перед лицом посягательств механицизма. В частности, эти романы говорят, что технологическое общество будет тоталитарным вне зависимости от того, какие политические структуры делают возможным его развитие, потому что сущностью техники является эффективность, а автономный индивидуум, способный быть скептичным, иррациональным и непокорным, неэффективен. Поэтому для общего блага опасные элементы индивидуальности должны быть подавлены, и человек должен быть отделен от всех духовных, интеллектуальных и эмоциональных влияний, которые могли бы способствовать несогласию. Целостность человека должна быть разрушена. Он должен быть фрагментирован и реформирован, чтобы довольно участвовать в гладком функционировании технологического Государства – Государства, которое является фундаментально враждебным для его инстинкта и оскорбительным для его интеллекта. Другими словами, природа человека должна быть изменена.
Главные герои всех трех романов подвергаются этому изменению, и эотя техники варьируются, они являются одинаково безжалостными. Вопрос никогда не вызывает сомнений. “Разум, – говорит герой Замятина, когда ожидает лоботомии, – должен восторжествовать”. Поскольку все это – видения совершенно рациональных Государств, понятно, что для романиста свобода состоит по большей части в иррациональности и в праве отвергать угнетающие, но разумные варианты. Некоторые люди в “Мы” сохранили это право. Это те, кто живет в дикой местности снаружи Зеленой Стены. Жители государства, которые знают об их существовании, оченьих боятся, потому что они представляют собой радикальную, примитивную, жизнеспособную альтернативу этике однородности. Фактически сама дикая природа предлагает себя в качестве альтернативы. Обширная и беспокойная, она постоянно наводняет стерильный сконструированный мир напоминанием о своем присутствии: “из каких-то неведомых равнин ветер доносит до нас пожелтевшую медовую пыльцу цветов. Губы пересыхают от этой сладкой пыли. (Это) несколько беспокоит мое логическое мышление”. В своих тайне и разнообразии, в своих изобилии, распаде и плодовитости совершенство дикой природы противостоит бесплодному и статичному совершенству Государства. Разница между ними – это разница между существованием и жизнью, между предсказуемостью и случайностью, между положением и действием. Дикая природа, говорит Замятин, будет угрожать тоталитарному государству.
Замятин знал довольно много о покорении природы, потому что он был цивилизованным человеком. Но для русской литературы пятьдесят лет тому назад полное технологическое разрушение дикого и свободного было непостижимым. Поэтому он предполагал, что контроль Государства будет продвигаться в основном на одном фронте, в направлении подчинения, ломки и переделывания индивидуума. Хаксли сделал то же самое предположение, но интересно отметить, что в его романе дикая природа была резко уменьшена, до такой степени, когда Зеленые Стены более не были необходимы. “Любовь к природе, – говорит Директор по Садикам и Воспитанию, – не дает работы фабрикам… Мы учим массы ненавидеть природу… но в то же время мы учим их любить все виды спорта на открытом воздухе. В то же самое время мы предвидим, что все виды спорта повлекут за собой использование сложных гимнастических снарядов. Поэтому они будут потреблять изготовленные товары, а также транспорт”.
В ужасающем видении Джорджа Оруэлла, написанном шестнадцатью годами спустя, человек был отделен от ткани природы. Остаются парки, где граждане могут совершать коллективные походы под наблюдением, и немногочисленные уголки дикой земли, по-прежнему предлагавшие уединение. В одном из этих удаленных уголков, напоминающем о Золотой Стране его грез, Уинстон Смит впервые предается незаконной любви с Юлией. “Это был, – говорит нам Оруэлл, – политический акт”, потому что он был инстинктивным и поэтому подрывным. В других местах остаются только воспоминания и усеченные страсти и безнадежные атавизмы, которые все могут быть легко искоренены или изменены человеческой технологией. “Если вы хотите картину будущего, – говорит О’ Брайен, Полисмен Мысли, – представьте себе сапог, наступающий на человеческое лицо – навсегда”. В контексте “1984″ он абсолютно прав, выхода нет.
Видение будущего Хаксли, видение, которому в этом году исполняется сорок лет, ближе всего к теперешней правде, потому что мы фактически вышли за пределы необходимости в Зеленой Стене Замятина, но мы еще не реализовали кошмар Оруэлла. Мы находимся на том этапе, когда, цитируя одного из Контролеров из романа Хаксли, “Люди счастливы. Они получают то, чего хотят, и они никогда не хотят того, чего они не могут получить… они так привыкли, что они практически не могут не вести себя так, как им следует себя вести”. Что касается дикой природы, она рассматривается как архаичный, анархичный сумбур. Когда ее мистика испарилась, то ее измеримые компоненты, такие как вода, кислород, минералы, древесина, пространство, оказываются открытыми для служения технократии.
Технократия действует, как предсказывал Хаксли, тонко и рафинированно. Ее труды старательно отслеживались Жаком Эллюлем и Гербертом Маркузе. Ее динамика направлена ни более, ни менее на такую цель, как стерилизацию природного мира и замена его полной предсказуемостью. Когда понимаем, что оказались в ее тисках, оставшаяся дикая природа приобретает поразительную важность, потому что это единственный указатель, которым мы можем измерить степень своего собственного подчиненения неестественным силам. Когда дикая природа будет поглощена, наше понимание того, что является естественным, может быть изменено так, как это требуется, и ни одна грань человеческой психики или биологии не останется неуязвимой для пересмотра. Разум и только Разум восторжествует.
Южноафриканский романист Лоуренс ван дер Пост недавно сжато изложил задачу: “Отказаться следует не от разума, – сказал он, – но от тирании разума”. Но для современного экзистенциального городского человека, постоянно осаждаемого новшествами, отвлекающими факторами и поверхностными конфликтующими мнениями, такое утверждение уже бессмысленно. Что такое разум, если не консенсус? И как может существовать какая-то тирания при такой широте выбора, таком беспрецедентном процветании и масштабе для самовыражения? Для миллионов таких людей рациональное обоснование технократии стало абсолютным, и высочайшее использование разума состоит в поддержании своего положения в ней. Точнее говоря, их жизни полны проблем и дилемм, но ни одна из них не является неразрешимой с точки зрения искусственной окружающей среды, окружающей среды, достаточно эластичной для того, чтобы десублимировать подавленные инстинкты безвредными способами. Промискуитет, наркотики и алкоголь, азартные игры, кино и телевидение, насилие и воинственность в спорте и играх, все это таким образом принимается на службу Государству. Они отвлекают и очищают одновременно, также как и дебаты, порождаемые их присутствием, таким образом затемняя критику самой технократии. В то же время Разум технократии становится сильнее в результате самоутверждения, потому что легко показать, что технологические проблемы требуют технологических решений. Повсюду мы восходим к технократическому афоризму о том, что то, что неизвестно экспертам, не может быть известно.
Только в дикой природе возможно избежать этой тирании. В дикой природе мужчина или женщина физически оставлены вне среды воспитания – вездесущей общительности, бесконечной “информации” от средств массовой информации и так далее. До какой-то степени путешественник по дикой природе вспомнит о своей животной родне и снова разделит глубокую правильность деревьев, озер, птиц и зверей. Для городского человека это может быть ниспровергающим опытом. Некоторые могут жестоко отреагировать в попытке унизить достоинство или разрушить источник их потрясений и подчинить древние ужасы. Но даже на самом поверхностном уровне дикая природа укрепляет независимость, потому что человек, который освобожден от регламентации и обнаруживает, что он может идти куда ему угодно в любое время, вспоминает о базовых природных правах. Если он преуспеет в формулировании идеи права, тогда в небольшом, но значительном отношении он станет критиком технологического ограничения. Существует фундаментальное различие между этой природной свободой и наиболее популярным достижением технократии: способностью путешествовать на тысячи миль в регулируемой атмосфере, ни разу не почувствовав дождя или солнца, никогда не пробуя чистой воды, не услышав природного звука и не вдохнув некондиционированного воздуха. Путешественник по дикой природе способен оказаться в радикальном положении, потому что он зашел дальше “разумных” аргументов против частного транспорта или о том, способны мы или нет массово производить безопасный автомобиль. Он обошел массу альтернатив, которые ставятся допущениями технологического общества и мельком увидел возможность, о которой его общество говорит ему, что она является реакционной, архаичной и невозможной, но которая, как говорят ему его тело и его дух, является абсолютно правильной. Он позиционирует себя так, чтобы пробить брешь в Разуме своего общества, перепрыгнуть Зеленую Стену и подтвердить, что там есть нечто лучшее, чем быть одурманенным и удовлетворенным утопистом.
Человек из плоти и костей может поддерживать физическое и умственное здоровье только в той степени, в которой он может поддерживать непосредственный контакт с определенным видом реальности, не очень отличающейся от условий, при которых он эволюционировал.
Как предвидели авторы романов-антиутопий, сила, стремящаяся к полному контролю, должна вначале запутать наши унаследованные биологические указатели, которые говорят нам о том, какие типы поведения и какие формы окружающей среды согласуются с достоинством и выживанием человеческого животного. Природоохранники, которые сейчас противостоят этой силе, признают, что подлинное проявление разума включает защиту инстинктивного и иррационального, как внутри человека, так и в том, что остается от природного мира. Такие люди видят в вопросе заповедания дикой природы шанс отвергнуть то, что подчиняет и принижает их как индивидуумов. Они, в сущности, говорят, что предпочитают свободу счастью даже сейчас. Подобно Дикарю в романе “О дивный новый мир”, они отвергают суррогаты и дерзко претендуют на право на Бога, на поэзию, на реальную опасность, на свободу, на благо, на грех.
“Фактически, – сказал Мустафа Монд, – вы претендуете на право быть несчастливым… Не говоря уже на право стареть и становиться уродливым и бессильным; право болеть сифилисом и раком; право жить в постоянном опасении того, что может случиться завтра; право подхватить тиф; право испытывать невыразимые боли любого вида”.
Наступила долгая тишина. “Я претендую на все это”, – сказал Дикарь наконец”. Но одно дело достичь такого восприятия, и совсем другое – знать, как действовать в соответствии с ним. Полет все еще возможен для нас, также как для граждан Хаксли, но большинство было отучено от необходимой решительности и храбрости. Кроме того, при современном темпе технологической экспансии, бегство может быть только относительным и временным.
Защита окружающей среды внутри общества кажется подающей большую надежду. Традиционно охрана природы выбирала цели, не являющиеся несовместимыми с целями общества в целом – полоска болотистой земли, роща, песчаная коса, стратегический водораздел, конкретный вид находящейся в опасности птицы – такие заботы совпадают с фрагментирующим процессом технологии и не угрожают серьезно ее прогрессу. Фактически, чем сильнее становилась охрана природы, тем сильнее она подхлестывала изощренные человеческие технологии управления, связанные с использованием земли, и недавнее расширение ее видения до включения самой Земли просто склонно усиливать очевидную потребность более плотного, глобального, технократического контроля. Угрозе распадов в экологических системах можно “реалистически” противостоять, только призывая либо к тотальному менеджменту или к замене этих систем. “Космический корабль Земля”, современная расхожая фраза среди защитников окружающей среды, указывает на их кооптацию техническим рациональным обоснованием, потому что космический корабль абсолютен в техническом совершенстве. В его работе нет места иррациональному и ничто не оставляется на волю случая. Выживание тех, кто населяет его, зависит от их раболепия перед техническим прогрессом и, следовательно, – от их самоуничижения как людей.
Каковы правильные отношения человека с остальной природой? Технолог имеет один ответ, защитник дикой природы – другой. На протяжении 99 процентов из двух миллионов лет на земле, культурный человек жил как кочевой охотник-собиратель. Именно об этом образе жизни, наиболее успешном и долговечном из когда-либо достигавшихся человеком, напоминает нам дикая природа. Мы узнали, что он не обязательно был таким грязным, грубым и недалеким, как мы предполагали, и все же наш интерес к нему неизбежно принимает форму ностальгии о чем-то невозвратно потерянном. Никто не защищает возврата к “примитивному”. С точки зрения господствующего Разума абсурдно – почти буквально немыслимо – рассматривать это иначе как часть антропологического упражнения. Сделать это, кажется, означает отрицать историю. Любой политик, предлагающий серьезную переоценку примтивного, был бы осмеян как эксцентричный, и ни один ученый не предложил бы постулирование этого как легитимную цель научного предприятия. Почти все философские и культурные традиции выступают против этого. Ни один физик не смог бы ни на мгновение задуматься над этим и сами демографические исследования, ставшие возможными благодаря возросшему контролю за смертью, указывают на утрату ею своей роли как в природе, так и в человеческом мышлении.
Цивилизация восторжествовала. И все же это не так. Экологически наша цивилизация является такой же бездумной, как рак, и мы все знаем, что она разрушит саму себя, разрушив своего хозяина. Ирония в том, что любые остатки человечества, которые переживут апофеоз цивилизации, будут возвращены генетически искаженными к тому состоянию, которое мы считали презренным. Если человек не выживет, “межпланетные археологи будущего классифицируют нашу планету, как планету, на которой за очень длительным и стабильным периодом мелкомасштабной охоты и собирательства последовал, очевидно, мгновенный расцвет технологии и общества, быстро ведущий к вымиранию. “Стратиграфически”, появление сельского хозяйства и термоядерного разрушения покажется, в сущности, одновременным”.
Разум, отделенный от инстинкта, является монстром. Поэтому утверждением интеллекта, а не его отменой, будет защищать как жизнеспособное развитие из цивилизации образа жизни, в котором, как инстинкты, так и интеллектрасцветут свободно; и в то время как дикая природа по-прежнему способна указать человеку его надлежащее место и поведение, именно узкий, высокомерный, самоубийственный и тираничный Разум, не желает ее слушать.
Как цивилизованные люди, сторонники заповедания дикой природы неохотно признавали это. Вместе с преимуществами продвинутого технологического общества они разделяют заблуждение бесконечной экспансии, или производят такое впечатление. Радикальная децентрализация для них представляет собой слишком анархистское и слишком негативное предложение, чтобы они его выдвигали. Везде, где это возможно, они стремятся к позитивным политическим решениям, позволяя себе таким образом вступить в диалектический процесс, с помощью которого формулируются рациональные “концепции” дикой природы, и сама дикая природа в мыслях ограничивается. Если бы они признали, что политика в рабстве у технократии, то уныло сказали бы, что они по крайней мере “покупают время”. Но в то время, пока они ведут дебаты, дикая природа сокращается; когда они добиваются компромиссов, дикая природа фрагментируется. Поддержать любое проецирование “будущих потребностей общества”, означает поддержать динамику роста, в которой укоренена технология, если уже не произошел радикальный сдвиг к экономике стабильного состояния. При теперешнем темпе расширения, технологические требования к окружающей среде будут умножены на коэффициент тридцать два к 2040 году в пределах срока жизни, живущих сейчас детей. Это безумное проецирование. Задолго до этого мы либо получим пошедшую ко дну цивилизацию, либо создадим реальность из кошмара Оруэлла. Такие слова как “индивидуальный” и “дикая природа” будут давно уже оторваны от своих семантических якорей.
Смена определений уже началась. Это столетие видело инсинуацию термина “парк дикой природы” технократической бюрократией и его охотное принятие природоохранниками. В этом маневре Государство ловко подрубило вопрос, поднятый дикой природой, и свело все вопросы дикой природы к статусу техник менеджмента. Когда принцип менеджмента будет признан каждым, тогда сдерживание дикой природы будет практически завершено. Будут продолжаться дискуссии, конечно, но это будут дискусии среди смотрителей и садовников. Фраза “парк дикой природы” не может более рассматриваться как терминологическое противоречие, потому что то, что лежит внутри границ таких парков, будет дикой природой по определению, и оно останется таким, каким бы дальнейшим технологическим изнасилованиям она не подвергалась. Отели в дикой природе, железные дороги и аэропорты в дикой природе, театры и торговые площади в дикой природе – в конце концов все это можно сделать имеющим смысл, потому что не останется основания для сравнения. “Разве вы не видите, – спрашивает один из коллег Уинстона Смита в “1984″, – что вся цель “Ньюспик” состоит в том, чтобы сузить диапазон мысли?” Если Государство сохранит природные области, это станут области психологического очищения для тех атавистических граждан, которым по-прежнему требуется такое лечение, но эти резервации будут парками, а не областями дикой природы.
Пока мы способны это сделать, давайте отметим это различие. Парк представляет собой единицу менеджмента, определяемую с количественных и прагматических позиций. Дикая природа не измерима количественно. Ее границы туманны или не существуют, ее содержание неизвестно, ее жители неуловимы. Целью парков является использование, отличительным признаком дикой природы является тайна. Поскольку они служат технологии, парки склонны к предсказуемости и статике, но дикая природа непрерывно развивается и изменяется, потому что это матрица самой жизни. Когда мы создаем парки, мы покоряемся возросшей бюрократии и надзору, но когда мы выступаем за дикую природу, мы признаем наше право на меньшее количество структур и большую свободу. Регулируемые и многолюдные парки, в конце концов, фрагментируют нас также, как они фрагментируют дикую природу, которая делают нас цельными.
Только когда дикая природа может быть ограничена в мыслях, она может быть сдержана, сокращена и трансформирована на практике. Если горизонты разума так сужены, что исключают радикально простые альтернативы, то это сдерживание может быть завершено. На мгновение дикая природа ставит свой безмолвный, провокационный вопрос. Мы можем избежать этого вопроса. Мы можем стереть его. И можем легко, очень легко потерять его в трясине технологический сокращений и замен. Если мы будем продолжать действовать, основываясь на целесообразности, мы в какой-то момент окажемся похожими на потерявшего свои корни Уинстона Смита, слушая его печальную песню: “Под раскинувшимся каштановым деревом я продал тебя, а ты продал меня…” В этот момент наша идея дикой природы будет не более, чем мечтой о Золотой Стране, стране, утраченной навсегда.
19.03.2023
Рубрики: Новости, Современная идея дикой природы