Писатель Пришвин. Охотничий иезуит и певец убийства животных

Владимир Борейко, КЭКЦ

Советский русский писатель-охотник М.Пришвин часто  пытался  по иезуитски оправдать убийство животных –« Иногда мне кажется, что это чувство питается одновременным стремлением к убийству и любви, то есть и природа для меня как охотника только теснейшее соприкосновение убийства и любви».

Зачем так писать витиевато? Можно высказаться проще-это чувство охотника-любовь к убийству.

Нерпы, нерпы, мы вас любим,
Но дубинками вас лупим, –
заметил об  этой странной охотничьей «любви» Евгений Евтушенко.

Пришвин писал- «Многим непонятно, как это можно любить природу и всей душой сосредотачиваться на убийстве животных… Со стороны, и правда, это совсем невозможно понять, но по себе мы должны разобраться и в природе охотника-поэта. Мы так понимаем, что каждый страстный охотник является обладателем огромного и многим вовсе неведомого чувства природы. Прямо тут же, за околицей, для него начинается волшебный мир. Ему нужен трофей, доказать, что мир чудес существует и начинается тут, совсем близко…

Так было в веках, с этого началось: само же страстное чувство природы требует поймать бегущего зверя, метким выстрелом остановить летящую птицу. И после самому, своей собственной рукой, поднять, подержать…» .

В этих словах прекрасного знатока охотничьей души Михаила Пришвина скрыта подлинная сущность так называемой «любви» охотника к природе: охотник любит не природу, а трофей. Во всем пришвинском многословии сквозит обыкновенный человеческий эгоизм, желание обладать и наслаждаться ради развлечения и потехи предметом любви любой ценой. Пусть даже путем самым негодным -убийства живого существа.

«Утверждают, будто охота оказывает благотворное влияние на душу человека, потому что сближает его с природой. Но разве можно признать истинными любителями природы тех людей, которые сближаются с нею только для того, чтобы распространять в ней смерть?, — спрашивал еще в 1902 г. активист Российского общества покровительства жи-вотных М. Лисовский. — И разве только путем насилия и убийства человек может сближаться с природой? Напротив того, не есть ли это презрительное кощунство по отношению к ее чудным явлениям, прекрасным созданиям и великим тайнам? (…) Но наслаждаясь убийством, создавая из этого занятия род какого-то культа, забавы, гнать и травить по полям со стаями откормленных и зубастых собак какого-нибудь жалкого, запуганного зверька — есть ли тут хоть тень благородного подвига или разумного развлечения?»

 

Как и многие другие писатели, воспевающие  кровавую охоту, Пришвин начал убивать с детства. Пришвин писал: «Крошкой я помню себя с луком в руке, подстерегающим в кустах часами самых маленьких птиц, подкрапивников… После лука у меня был самострел, потом рогатка с резинкой, из которой я однойдробинкой почти без промаха бил воробьев. Первое ог-нестрельное оружие, конечно, я сделал сам из простого оловянного пистолетика».
Пришвин, как и Аксаков с Тургеневым, поэтизировал дикую природу, а сам сотнями истреблял птиц и зверей, умничая- « Ведь это же убийство, и не все ли равно, убить птицу одну или с детьми, больше или меньше.Если думать, то нельзя охотиться».» Или такой пассаж:- «Когда я убиваю птицу, я не чувствую сострадания. Я чувствую его, когда думаю об этом… Но я не думаю, разве можно думать об этом? Ведь это же убийство. Если думать, то нельзя охотиться. Охота есть забвение, возвращение к себе первоначальному, – туда, где начинается золотой век, где убивают, не думая об этом и не чувствуя греха.»

Человеческий ум услужлив, изворотлив и всегда готов найти оправдание самому скверному поступку.Во всем пришвинском многословии сквозит обыкновенный человеческий эгоизм, желание обладать и наслаждаться ради развлечения и потехи предметом любви любой ценой. Пусть даже путем самым негодным -убийства живого существа.

Пришвин пишет- «    В глазах у меня осталась вспышка зеленого света лесов при этом первом выстреле в поднявшегося из лесной заросли глухаря. Я убил его и навсегда стал свободным человеком, что-то вдруг понял».

Что за чущь ? Как можно стать свободным человеком, убив беззащитное существо? Это  философия раба.

Пришвин и другие русские писатели-охотники утверждали, будто охота оказывает благотворное влияние на душу человека, потому что сближает его с природой. Но разве можно признать истинными любителями природы тех людей, которые сближаются с нею только для того, чтобы распространять в ней смерть?

Именно об этом спросил Пришвина  врач  Д. Тальников в своем письме « Этично ли быть охотником?: открытое письмо М.М. Пришвину «, опубликованное в 1929 г. в журнале « Огонек»: -  «как это Вы, кто так любит природу, можете убивать частицу этой самой природы».На самом деле у Пришвина и других писателей-охотников не было ни какой любви к  природе. Все их клятвы о любви к   природе- это ложь и лицемерия, которыми с избытком пропитана вся русская охотничья литература.

Вот Пришвин в своем рассказе « Медведи» описывает убийство им медведя в берлоге : « Как раз в это время и показалась нужная долгожданная линия между глазами, такая же, как в зоопарке. Сердце мое остановилось при задержанном дыхании, весь ум, воля, чувства, вся душа моя перешла в указательный палец на спуске, и он сам, как тигр, сделал свое роковое движение. Вероятно, это было в момент, когда медведь, медленно развертываясь от спячки, устанавливается для своего быстрого прыжка из берлоги.

После выстрела он показался мне весь с лапами, брюхом, запрокинулся назад и уехал в берлогу. Все кончилось, и зима вдруг процвела. Как тепло и прекрасно! Бывает ли на свете такое чудесное лето? Медведя выволокли. Он был не очень большой. Но не все ли равно? «.

Главные слова в этом живодерском абзаце- как стало Пришвину  « тепло и прекрасно» после убийства медведя.Здесь нет любви к  природе.

Пришвин-певец убийства диких живтных. Эти пришвинские охотничьи рассказы -очень страшные,да,  они красиво написанные, завораживающие.Но они призывают животных бить и убивать. Они-прекрасно написанный призыв к насилию. Сколько потом людей читало и восхищалось музыкой охотничьих рассказов Пришвина, и его описанием природы и описанием убийств. Они повлияли на тысячи людей.  Потому  как  пришвинские  слова об убийстве начинали жить, ни начинали действовать. Это язык вражды. Это безнравственно. У Пришвина не просто темой и поводом, но самим материалов охотничьих рассказов, его структурой стали кровь и насилие над животными. Причем Пришвин не только писал об убийстве животных, но и убивал сам.

Уста, такое говорящие, не могут оставаться девственно чистыми. Здесь работает, как заметил один литературный критик, закон обратного действия слова. Человек, многократсно и с удовольствием повторяющий слово « убить», да еще восхваляющий это убивство и аргументирующий его,  неминуемо сдвигает свою психику в сторону садистсткого сладострастия. У Пришвина этот сдвиг очевиден.

И не только у него. Убиством диких животных ради наслаждения в ту эпоху слобоблудия и террора занималась почти вся верхушка большевиков- Ленин, Троцкий, Фрунзе, Киров.  А такие как Пришвин их обслуживали,защищая в  охотничьих рассказах их охотничий порок. Недаром, именно Пришвин стал творцом  и зачинателем сомнительной  « Охотничьей Ленинианы».

Пришвин в своем дневнике от 19 апреля 1924 г. рассказывает, как он убил ястреба в небе, а затем застрелил змею и после чего демагогически рассуждает : « И все это было, все было: и месяц, и береза,и ястреб, и змея, и я сам… Почему же кажется так хорошо это сожительство всех нас: и ястреба, и березы, и месяца, и змеи,и ели,-чего, чего нет! И все хорошо-почему хорошо ?» Какое же это « сожительство», если Пришвин просто так убивает двух животных ?
29 сентября 1925 г. Пришвин записывает в своем дневнике очередное умствование « Редко охотник отдает себе отчет в том, что очаг его страсти не в румянце зари, а в пламени пороха, выбрасывающего свинец в живую тварь. Охотник предвкушает наслаждение впустить свинец в живое тело,и вот почему несдержанная молодежь , когда ( не ) попадается дичь, всегда томится и начинает пускать заряды во все что только летит и бежит: в ворону, в сойку, в собаку и кошку. Охота совершенно так так же, как и чувственная любовь: поэзия природы сопровождает т и другую страсть, но дело не в поэзии, а в овладевании предметов страсти: птица должна быть убита и девушка должна сделаться женщиной».
При этом Пришвин совершенно умалчивает о том, что превращение девушки в женщину не предполагает потерю жизни, а убийство птицы является убийством, как его не маскируй.
В своем рассказе « Охота за счастьем « Пришвин писал « Крошкой я помню себя с ликом в руке, подстерегающим в кустах часами самых маленьких птиц- подкрапивников.Я их убивал, не жалея…» Дикарский инстинкт убийств, жестокость, слезливая поэтизация-все у Пришвина туго переплетено.
Это патологическое сочетание- заядлый охотник, то-есть профессионал в деле убийства, и в то же время детский писатель- долгое время считался типичным и никого не удивляло. Лживое убеждение, что охотник -это непременно природолюб, живо и сейчас.
Недаром современный русский охотничий писатель Г. Домнин, вспоминая своего дела, пишет : « Была у него неистребимая страсть к охоте,стало быть любовь к природе «. Этот же автор признавался, что почувствовал « поэзию « охоты, ориентируясь на таких известных охотничьих писателей-извращенцев, как Некрасов и Тургенев.
Вообще типаж писателя-охотника из позапрошлого века в наш час выглядит не только несвоевременным, но и комическим. А их оправдания охоты – бездоказательными.
Скажем такое:
Ружье на полку не кладу
В тайге я жалости не знаю
Но быть за это мне в аду
Я приговор тот принимаю.( Ф.Штильмарк)

Поразительная смесь сентиментальности, самолюбования и глупости…

Пробуя обелить свою порочную охотничью страсть к убийству диких животных, Пришвин пишет: –« Из всех страстей мне кажется охота наименее жестокой». То-есть убийство ему кажется менее порочным, чем , например, игра в карты или пьянство.

Не желая называть охоту ради  развлечения убийством, Пришвин и многие другие охотничьи писатели постоянно  стараются  иезуитски изменить суть вещей, прикрасить убийство поэтизацией:-  «Как-то странно, что охотничий инстинкт во мне начинается такой чистой поэтической любовью к солнцу и зелёным листьям и к людям, похожим на птиц и оленей, и непременно оканчивается, если я ему отдамся вполне, маленьким убийством, каплями крови на невинной жертве. Но откуда эти инстинкты? Не из самой ли природы?».

В этом случае гораздо чеснее выглядит другой русский охотничий писатель Мамин-Сибиряк. Тот без всяких красивостей и умствования прямо признавался : -« Бродить по лесу бесцельно как-то неловко: поэтому берёшь на всякий случай ружьё и по пути «зацепишь» пару рябчиков».

Пришвин-зачинатель советского охотничьего рассказа, своего рода охотничьего соцреализма, еще более безжалостного и беспринципного, в отличии  от авторов царского времени. Он , как изуит,виртуозно владел двоемыслием, и по оруэлловски  пытался связать охоту с охраной природы.  Охота, по Пришвину, это охрана природы. Точно так как  по Дж. Оруэллу, -война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила.

Обращаясь к своим молодым друзьям, он писал: «Первая особенность нашей охоты в том, что она насквозь пропитана духом товарищества.Вторая особенность нашей охоты — что она содер-жит в себе священное чувство охраны природы, как на-шей родины.Наш идеал — это дедушка Мазай, который вместе с Некрасовым со всей охотничьей страстью осенью бьет
дупелей, а весной во время наводнения спасает зайцев. И если бы я не знал в себе, как охотник, такого же Мазая, хорошо понимающего, когда можно убить зайца и когда, может быть, и самому убиться, чтобы этого зайца спасти, я бы с отвращением бросил охоту и восстал бы против охотников».

На самом деле это манипуляция фактами. Некрасовский  дед Мазай не бил зайцев весной, в половодье не потому, что они попали  в беду, а потому, что у них весной шкурка плохая, не ценная:-

Я проводил их всё тем же советом:
«Не попадайтесь зимой!»
Я их не бью ни весною, ни летом,
Шкура плохая, — линяет косой…

Была бы у зайцев весной шкурка  ценная, старый  охотник дед Мазай перебил бы их в половодье сотнями.
Страшен не сам грех, а беспутство после греха. В нашей повседневной жизни действует подмеченный многими закон умножения зла. Воспевая грех — убийство животных ради развлечения, русская охотничья литература множит таким образом зло, приучая несознательных, не умеющих думать самостоятельно людей к мысли, что нет ничего плохого в отнятии жизни на потеху, воспитывая жестокость и равнодушие.

Кстати, при Союзе писателей СССР  1930-х годов самая большая секция была охотничья, насчитывающая 60 человек. Ее участники занимались убийством животных на водной станции «Динамо» или в Некрасовском угодье, близ Костромы.  Страстными любителями  убивать животных  были писатели старшего поколения: А. Новиков-Прибой, М. Пришвин, Ф. Панферов, И. Ильенков, Е. Пермитин. От них не отставали такие молодые писатели, как С. Михалков и B. Некрасов.

В ней клубились и  плодились убийцы животных, трупофилы и охотничьи иезуиты.

Собственно говоря, нет ничего удивительного в том, что в 1930-х годах в своем романе ” Осударева дорога” Пришвин воспел рабский труд и убийство сталинскими опричниками тысяч заключенных на строительстве Беломоро-Балтийского канала. Пришвин отправился туда в одиночку , сделав там фотографии и зарисовки. И к этому падению  он уже был морально готов- ведь десятилетиями до этого   воспевал и оправдывал  убийство охотниками  ради развлечения миллионов животных.

13.10.2022   Рубрики: Нет - спортивной охоте!, Новости