ДИКИЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ДИКОЙ ПРИРОДЫ
Дональд Уорстер
* Перевод КЭКЦ. Опубликовано: Wild earth, ed. T. Buttler, 2002. — Milkweed Editions. — Р. 221–230.
Я живу в Северном Канзасе, там, где нет больших участков земли, не производящей никакой продукции на территории в несколько сотен миль. Эта часть страны когда-то была дикой прерией, тянувшейся на север до самого Саскачевана; теперь же у нас осталось не более 1% первобытной, высокотравной прерии, и значительная часть низкотравной также исчезла.
Правда, два года назад Канзас получил, наконец, заповедник в прерии. Велась долгая и тяжёлая борьба с Бюро фермеров, ассоциацией скотоводов, и бывшим сенатором Робертом Доулом (не предоставившим 10 миллионов долларов на развитие системы национальных парков, но не пожалевшим 1 миллиард на самолёт национальной гвардии, чтобы отражать атаки наших врагов). Даже и сейчас, когда Национальный заповедник высокотравной прерии стал законодательной реалией, один из техасских бизнесменов выпасает там свой скот на правах лизинга, и силы, борющиеся против организации парков, настаивают на том, чтобы скот там и оставался. Они требуют сделать эту землю памятником индустрии производства говядины, а не возвращать её бизонам и вилорогим антилопам. Всё равно ведь, — говорят они, — эта земля никогда не была дикой природой.
Такие утверждения получают поддержку, быть может, и непреднамеренную от некоторых моих коллег по истории охраны природы, многие из которых, боюсь, не провели достаточно много времени со славными ребятами, призывающими «работать, чтобы зарабатывать на жизнь» — членами Фермерского бюро, к примеру, — и не оценивают в полной мере того, как трудно внедрить этику природоохранных ограничений и ответственности в среду агрессивных борцов за частную собственность и свободный рынок. Иначе мои коллеги были бы чуть более осторожными с вдохновляемыми ими сенсационными заголовками типа «Идея охраны дикой природы обанкротилась».
Когда Уильям Кронон писал своё противоречивое эссе «Хлопоты с дикой природой, или возвращение к неправильной природе», опубликованное в книге «Необычный довод: к изобретению природы сызнова» (1995), он вряд ли хотел видеть такой заголовок. Я думаю, он хотел только сказать, что иногда защитники дикой природы вредят своему делу юношеской болтовнёй, не привлекающей никакого общественного сочувствия. В этом отношении он прав. Движение в защиту дикой природы нуждается в большей требовательности к себе, в более тщательном анализе, большей преданности социальной справедливости, а главное, оно нуждается в терпении, чтобы читать критику, подобную этой, более внимательно. С другой стороны, Кронону и некоторым другим авторам «Необычного довода» следовало бы принять дозу своего собственного лекарства. Они иной раз разжигали споры, теряя из виду более глубокие этические корни своего движения, и выдвигая немногие, весьма слабые собственные аргументы -аргументы, требующие критического анализа и раскрытия. Поэтому, надеясь на дебаты с большим взаимным уважением и вниманием, чем те, что бывали у нас до сих пор, я рассмотрю некоторые из таких аргументов. Привожу список самых серьёзных ошибок относительно дикой природы, допускаемых некоторыми из историков охраны природы.
Ошибка №1:
СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА (ГОВОРЯТ НАМ) НИКОГДА НЕ БЫЛА «ДИКОЙ
ПРИРОДОЙ» — НИ ОДНА ЕЁ ЧАСТЬ
Некоторые историки-ревизионисты доказывают сейчас, что невежественные европейцы, вдохновлённые фантазиями о «девственной земле» и расовыми предрассудками, имели неправильные представления. Этот континент не представлял собою дикую природу; здесь был ландшафт, тщательно обработанный и «одомашненный» местным населением. Индейцы, а вовсе не низкие уровни осадков и высокая степень испарения создали обширные луга на всём пространстве от реки Миссисипи до Скалистых гор, и сделали они это путём постоянного выжигания. На этом большом лугу они выпасали стада бизонов как одомашненных, а не диких животных. Они культивировали дикие растения и сделали из этого места сад. На всём континенте они полностью цивилизовали всю землю задолго до того, как сюда добрался первый белый человек.
Я уважаю мастерство коренных американцев и не подвергаю сомнению ни одно из их замечательных достижений, но такая характеристика — сильная экстраполяция ограниченных примеров, совершаемая историками. Два миллиона человек, рассеянных по территории нынешних Канады и США, людей, вооружённых лишь примитивными каменными орудиями труда, просто никак не смогли бы «одомашнить» целый континент. Скажем для сравнения, что 300 миллионов американцев и канадцев, вооружённых значительно более мощными орудиями труда, всё ещё не «одомашнили» полностью этот континент; в США, по строгим стандартам оценки, существует под охраной приблизительно 100 миллионов акров фактически девственной дикой природы, и ещё больше не имеет такого статуса, а в Канаде территории без дорог, городов, шахт или лесопилок преобладают, главным образом, на Севере.
Далее, кое-кто из историков говорит нам, что индейцев вытеснили с их «одомашненных» земель, чтобы создать дикую природу для белого человека. Безусловно, происходило массовое лишение собственности, часто кровавое и жестокое. Однако, если наши национальные парки, заповедники дикой природы, убежища диких животных были когда-то созданы аборигенами, потерявшими со временем свои племенные особенности и места обитания, на которых возникли наши города, фермы, университеты, являющиеся местом проживания многих из нас, то что же нам теперь делать с этим фактом? Вернуть ли все наши национальные парки и заповедники обратно индейцам? Или открыть их для охоты (людям, вооружённым современными ружьями и аэросанями) или земледелия? Если мы это сделаем, то логически будем обязаны допустить такой же возврат остальной нашей собственности — университетских городков, пригородов, полей. Что-то я не слышал ни одного серьёзного предложения вернуть «законным владельцам» Лос-Анджелес или Университет Стэнфорда. Почему бы и нет? Почему парки и заповедники рассматриваются как сомнительные формы экспроприации, а значительная часть страны, где развивается современная американская экономика, не ставится под вопрос? Очевидно, требования возврата индейских земель не являются предметом данного исследования; таковым является раскрытие ошибочных утверждений активистов охраны природы.
Было бы более разумно выяснить, является ли охрана 100 миллионов акров земель нарушением законных прав, и, если это так, решить дело через суд или возвратить эти земли их законным владельцам, как нам следовало бы поступить со всеми завоёванными территориями. Однако я не видел ни одного историка, который бы решился предпринять такой исследовательский проект в отношении претензий на земли, находящиеся в пределах системы заповедных территорий. Каких-либо предложений учёных по изменению размеров, формы или правил организации этой системы я тоже не слышал. А между тем следует отметить — любой гражданин Америки, индеец или не индеец, имеет свободный и равный доступ в любой национальный резерват дикой природы, чего нельзя сказать о доступе в университеты или предместья.
Ошибка №2:
ДИКАЯ ПРИРОДА НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЮ НИЧЕГО РЕАЛЬНОГО; ЭТО ПРОСТО КУЛЬТУРНАЯ КОНСТРУКЦИЯ, НАДУМАННАЯ БОГАТЫМИ БЕЛЫМИ РОМАНТИКАМИ
Истоки этого чрезвычайно упрощённого суждения я прослеживаю в книге Родерика Нэша «Дикая природа и американский разум», в которой (несмотря на её многочисленные достоинства) излагается ошибочная легенда, которую с тех пор постоянно цитируют историки охраны природы. Эта история, ставшая уже стандартной, начинается с древней, острой иудейско-христианской вражды по отношению к дикой природе, культуры, направленной против дикой природы, масштабы и длительность существования которой поражают. Эта враждебность, предположительно, достигла апогея в пуританской Новой Англии, где каждый фермер выходил из своей хибары, хмурясь на лес. Далее в истории рассказывается о резком повороте в отношениях, когда богатые белые, образованные, светские американцы — горожане вдруг стали чувствительными романтическими любителями природы. Часть почти неприкрытой морали этой истории заключается в том, что простые люди, без образования и дохода, всегда были культурно отсталыми, и на них нельзя рассчитывать в отношении каких бы то ни было значительных природоохранных перемен. Но более сложное прочтение прошлого даёт возможность предположить, что любовь к дикой природе не была просто «изобретением» или «открытием» нескольких богатых белых с гарвардским или йельским дипломом, пришедших после долгих тёмных веков
Если принять этот стандартный рассказ, будет очень легко обратить всю эту историю против снобов элиты, стремящихся уберечь в неприкосновенности дикую природу за счёт благополучия крестьян, рабочих, индейцев или бедняков всего мира. Конечно, такие люди были, есть и будут. Если бы в этой истории не было зерна истины, ревизионистов бы просто не слушали. Но это только маленькое зёрнышко, а не вся сложная правда о том, что значила дикая природа для людей в течение столетий, или что заставляет их охранять её сегодня.
Вопреки тому, что рассказывается в этой стандартной истории, любовь к природе (то есть, к дикой природе) не была просто «культурной конструкцией» романтического периода в Европе. Она имеет значительно более древние культурные корни, и, возможно, она имеет корни даже в самой структуре человеческих чувств и сознания, восходящих к нашему далёкому эволюционному прошлому и преодолевших все культурные системы и модели. Позднейшие историки слишком поторопились списать как «эссенциалистические» любые глубокие остатки гуманности и свести все мысли и чувства к смещающимся приливам «культуры». Романтизм 19 столетия, с его прославлением возвышенного, был в самом деле важным культурным выражением, но его можно также понять и как попытку восстановить и выразить те глубинные чувства, которые во всех типах культур связывали красоту природы с чувствами одухотворённости и целостности. Энтузиазм по отношению к дикой природе в Америке был, несомненно, культурной модой, но он также зависел и от тоски по природному миру, не связанной с культурой, и всегда существовавшей в любом времени и пространстве. Наконец, в США он был связан с духом свободы, который сам по себе отражал как культурные, так и биологические потребности. И что наиболее важно, этот энтузиазм был свойствен в равной мере и богатым, и бедным.
Историки склонны не замечать широкую массовую поддержку движения за охрану дикой природы, особенно в двадцатом веке. Они любят подчёркивать большие, с размахом, охоты денежного ньюйоркца Тедди Рузвельтом, особенно, если хотят немного съязвить, игнорируя всех мужчин и женщин менее заметного происхождения, до и после него, игравших важную роль в спасении дикой природы. Джон Мюир и Эд Эбби, к примеру, привлекли всеобщее внимание, хотя историки редко отмечают их деревенское, отнюдь не элитарное происхождение. Точно так же они не делают акцента на усилиях миллионов борцов за охрану дикой природы, которые не любят убивать животных или бить их дубинкой, или делать заказы из каталога Эдди Бауэра. А затем, вычеркнув всех людей победнее из «культурной конструкции» дикой природы, историки поворачиваются кругом и провозглашают: «Вот видите, дикая природа всегда была и остаётся фетишем высшего сословия».
Ошибка №3:
ОХРАНА ДИКОЙ ПРИРОДЫ — ПРОСТО ОТВЛЕЧЕНИЕ ВНИМАНИЯ ОТ ДРУГИХ, БОЛЕЕ ВАЖНЫХ ПРИРОДООХРАННЫХ ПРОБЛЕМ
Если быть точным, что же это за проблемы? Охрана менее изысканной красоты поближе к дому, говорят нам, а не только отделённых северных государственных земель. Здоровье и благополучие горожан, особенно нищенствующего меньшинства, в местах их проживания. Разумное, эффективное использование природных ресурсов, поставляющих нам средства к существованию. Могу поручиться, что всё это — важные проблемы для специалистов охраны окружающей среды. Во многих отношениях они, эти проблемы, связаны между собою, и их нельзя старательно расчленять и отделять одну от другой. По сути, я не знаю ни одного сторонника охраны дикой природы, который был бы настолько сосредоточенным на этой единственной цели, чтобы отрицать существование, или важность, или взаимосвязанность всех остальных природоохранных проблем. Может быть, такие и существуют, но я их не встречал. Но я встречал, и стану защищать человека, который исключительно из глубокого морального убеждения считает, что сохранение последних остатков дикой природы в мире является более высоким долгом, чем очистка реки Гудзон или предотвращение эрозии почвы. Тот, кто посвящает свою жизнь вопросам охраны дикой природы вместо разных прочих проблем, не обязательно аморален, или заблуждается, или нуждается в «переучивании».
Но главным историческим вопросом здесь является то, действительно ли движение за охрану дикой природы существенно уменьшило интерес американцев к другим природоохранным проблемам. Такое заявление неоднократно уже повторялось, выдвигается обвинение, что за пределами тщательно охраняемой территории дикой природы творится Бог знает что, а активисты охраны природы, охваченные страстью к дикой природе, ничего по этому поводу не предпринимают. Иной раз даже делаются такие заявления, что сохранение дикой природы открыло американцам зелёный свет к беспощадной эксплуатации менее девственных земель. Но есть ли какие-либо доказательства того, что это приобрело сколько-нибудь существенные масштабы? Главная причина нашего насилия над землею, давно уже говорил нам Олдо Леопольд, заключается в том, что «мы считаем её предметом нашего потребления, товаром, который нам принадлежит», а не «сообществом, которому мы принадлежим». Охрана дикой природы сама по себе может и не изменить этой ситуации, но она и не ответственна за неё.
С тех пор, как в 1964 году был принят Закон об охране дикой природы, в США чрезвычайно возросло количество людей, называющих себя активистами охраны природы; они занимаются широчайшим кругом вопросов — от охраны остатков болот, которым угрожают торговые центры, прекращения свалок токсических отходов в индейских резервациях, до контроля выбросов из дымовых труб. Это движение становится всё более и более разнообразным, всеохватывающим и всепроникающим. Отнюдь не будучи отвлекающим, пример деятельности по охране дикой природы мог даже вдохновить это разнообразие направлений природоохранной деятельности, наблюдаемое по всей стране.
Я живу в таких местах, где немедленной, острой и практической потребностью является создание менее разрушительного для почвы, воды и биоты сельского хозяйства, а также предупреждение превращения частными застройщиками наших городов в культурные и биологические пустыни. Я служу в совете директоров Института земли, пытающегося удовлетворить эту важную природоохранную потребность. Но при этом я вполне могу лелеять мысль об обширной, нетронутой дикой природе на этом континенте, в которой процессы эволюции могут протекать более или менее так же, как они протекали в течение тысячелетий. Разве моё стремление сохранить дикую природу Аляски «отчуждает» меня от тех мест, где я живу? Некоторые историки говорят, что иначе не может быть, однако люди более сложны. Так же как и у миллионов других американцев, у меня есть целый спектр своих тревоги и сомнений, и близко, и далеко. Я могу поддерживать библиотеку Конгресса, не теряя при этом интереса к соей местной публичной библиотеке.
Нам действительно досталось в наследство традиция плохого землепользования по всей стране. Оно, это наследство, привело к деградации лесов, лугов и городов, и оно нуждается в глубинной реформе на широком фронте. Развитие этики заботы, осторожности и самоограничения там, где мы живём и где добываем свои ресурсы — на тех 95% площади земли нашего государства, которые не имеют статуса охраняемой территории — это ясная и острая необходимость. Как же относимся к ней и как двигаемся к разумному, справедливому и мудрому землепользованию за пределами наших заповедников? Наша недавняя история вовсе не показывает, что для достижения такого землепользования мы должны избавиться от «фетиша» дикой природы, или что мы должны разгромить передовые, популярные аргументы в защиту дикой природы, которые в целом неплохо работают против непримиримой оппозиции.
Для многих людей дикая природа — символ свободы, и в них говорит и первобытное, и данное культурой чувство свободы. Свобода вполне может стать синонимом безответственности. Но свобода сохранения дикой природы в США почти всегда переплетается с уравновешивающим принципом морального самоограничения. Эта связь свободы и самоограничения, по существу, является важнейшей чертой движения за охрану дикой природы. Те 100 миллионов акров существуют не только как место, где эволюция может продолжаться на своих собственных условиях, где мы, люди, можем укрыться от наших технологических творений, но и как место, где мы можем учиться добродетели самоограничения.
Древние религии налагали ограничения на своих верующих, получая с них десятину — обычай, почти полностью исчезнувший под влиянием рыночной революции. Но этот обычай — слишком хорошая идея, чтобы её потерять. Не давая такого определения, охраняя дикую природу, мы создали новую, более мирскую форму древней церковной десятины. Мы вывели из пользования небольшую часть страны как ту долю, которую мы возвращаем земле — нашей кормилице, земле, существовавшей задолго до нас. Мы ещё не готовы отдать ей полную десятину, но мы работаем в этом направлении.
Место нашего самоограничения, а также место свободы для всех живых созданий, дикая природа, я верю, воспитала в людях по всей стране более широкую этику экологической ответственности. Охрана дикой природы — одно из самых благородных достижений нашей нации. Не провозглашая высоких слов об американской исключительности, скажу просто, что это образец добродетельной акции, достойный изучения и подражания всеми обществами. Я не говорю, что историки были неправы, критикуя движение за охрану дикой природы. Они только были неправы, когда оговаривали его в целом, небрежно и беззаботно вдохновляя его врагов, и приводили неправомерные исторические аргументы. Настоящая опасность для нас как нации, — и это нам следует помнить, не в том, чтобы слишком любить дикую природу, а в том, чтобы больше любить свои чековые книжки.
01.05.2024
Рубрики: Новости, Современная идея дикой природы