Имперскость русской охотничьей литературы

Владимир Борейко, КЭКЦ

 
“Для русского сознания пространство — это самое большое богатство. Не достижения науки и искусств, а завоевания составляют гордость”, – утверждает российский историк, профессор Европейского университета Санкт-Петербурга Евгений Анисимов.
Во многих произведениях русских охотничьих писателей чувствуется имперскость. Вот Некрасов в «Псовой охоте» Некрасов пишет=
«Чуть не полмира в себе совмещая,
Русь широко протянулась, родная!
Много у нас и лесов и полей,
Много в отечестве нашем зверей!
Нет нам запрета по чистому полю
Тешить степную и буйную волю.»

Тот же Некрасов пишет в другом своем стихотворении :

Я люблю простор и барство

И живу, как жили встарь.

Я – обширнейшего царства

Полновластный государь.

Но это было написано русским писателем-охотником вчера. А вот что пишет русский охотник сегодня- «Мы вправе, учитывая декларируемый российскими властями патриотизм и озвучиваемые лозунги об «особом пути России», использовать и эти возможности, объявить российских охотников частью российского (конечно же «единого») народа и патриотами. Всякий, назвавший охотников плохими, а охоту вредной, должен в пропагандистских
целях приравниваться к нарушителям закона, стремящимся разрушить основы государственного строя и единство нации».( Байгозин Д.П., 2016, Рассмотрение фактов антиохотничьей пропаганды в аспекте дискриминации граждан, В кн. Гуманитарные аспекты охоты и охотничьего хозяйства, No 3, Иркутск, стр. 11-13.).

Любимым  холопьим делом русских охотничьих писателей было воспевать  имперские  охоты. Тут образовалась целая артель таких писак.

Некто Н. Кутепов  написал « Великокняжеская и царская охота на Руси с 10 по 16 век», Г.  Карцев -  « Беловежская пуща ( Высочайшие охоты в Пуще)», был выпущен альбом иллюстраций  «Императорская охота». Трубадур кровавых охот Кутепов восторженно описывал  запредельные по своей жестокости охоты царских особ . Вот как охотился русский император  Александр  II в Беловежской  пуще :   «Ружейный огонь не прекращался в течении двух часов. Убитая и раненая в это время дичь в большом числе лежала на своем месте охоты. До 80 собак, спущенных со свор, терзали ее, не обращая более ни на что внимания и не чуя вновь выгоняемых зверей, которые пугались убитых и, не будучи преследуемы собаками, бежали назад… По предварительному условию неположено было стрелять маток и молодых зубров, но чей-то нечаянный выстрел нарушил это условие. Матка была убита наповал и теленок, понуря голову и размахивая хвостом, бегал и оставался между штандами до самого конца охоты… В 4 часа Государь приказал прекратить охоту. В этот день вообще убито 44 зверя, в том числе 16 зубров и 4 кабана, из них Государем убито всего 22 штуки: в том числе 4 зубра и 1 кабан».

Зубров становилось все меньше. 3 февраля 1892 года утверждены  «Правила об охоте», строго запрещающие добычу исполинов Беловежья. Однако через пять лет  Николай II устраивает в Пуще очередную кровавую забаву, стоившую жизни 36 зубрам. А начало XX столетия он ознаменовал еще одной бойней, лишив жизни 45 зубров, 38 лосей, 55 оленей, 138 кабанов, всего 690 (!) животных.  И этого негодяя Русская православная церковь делает еще и святым !

Не отставала от самодержавца и ее императорское высочество великая княгиня Мария Павловна. В сентябре 1902 года она со свитой выбила полторы сотни зубров, лосей и кабанов.

И эти кровавые оргии  русских императоров  выдавались  русскими охотничьими писателями как образец для подражания и как сила российской империи. Обилие крови диких животных и  количество  убитых животных подавалось как имперское величие.

Американский славист Ева Томпсон в своей монографии « Трубадуры империи « анализируют  имперскость русской литературы. Она  обсуждает описание кровавой охоты на волка в романе Л.Толстого  « Война и мир» : «В сцене охоты на волка общественный дух смешивается со склонностью к жестокости, что является отличительной чертой имперских народов. Литература дает два ярких описания сцен охоты на волка, один – у Толстого и второй – у Альфреда де Виньи в поэме «Смерть волка» [La Mort du Loup»], написанной в 1843 p. Охота на волка в «Войне и мире» описывается исключительно с точки зрения охотников, в то время как у Альфреда де Виньи волк отзывается словами экзистенциальной боли.

Важно, что в охоте на волка принимают участие несколько самых добрых героев «Войны и мира»: Николай Ростов (хотя мы и помним его готовность убивать по требованию царя), мелкий помещик с веселым характером («дядюшка», в доме которого Наташа исполняет свой памятный крестьянский танец), старый граф Ростов и несколько крестьян. Когда собаки в конце концов одолевают волка, один из крестьян, Данило, счастливо шепчет, «мы его соструним!» Он наступает ногой на шею волку, закладывает палку ему в пасть, связывает вместе ноги и опрокидывает, чтобы закинуть на коня ( …).

В этом описании бросается в глаза отсутствие у рассказчика сочувствия к животному, которое медленно задыхается, опрокинуто на спине коня, истекая кровью, и не может вдохнуть достаточно воздуха. Способность не обращать внимания на такие щекотливые вещи, безусловно, была характерным признаком имперских преследований врага, которые русские неоднократно совершали в своей истории. Волк — это проигравший враг, и все охотники разделяют радость победы: от самого незначительного крестьянина до аристократа.В отличие от сцены, описанной у Толстого, сцена охоты у Альфреда де Виньи не имеет имперского символизма; она скорее наводит на мысль об экзистенциальной стойкости, с которой современник де Виньи, Серен Кьеркегор, воспринимал мир. Здесь тоже убивают волка. Его окружают собаки и люди, точно так же, как в «Войне и мире». Его несколько раз попали из ружья, дергали собаки и ранили ножами те, кто видел, как он падает, полностью истощен. Волк кратко оценивает ситуацию, говорит рассказчик; тогда закрывает глаза и, не издав ни звука, умирает.(…).

 

Разница между цивилизациями, о которой говорил Сэмюэль Хантингтон, очень четко проявляется в сравнении этих двух взглядов на убийство  зверя. У Толстого молодая империя и ее народ проявляют неослабевающую энергию, преследуя и уничтожая врага, и они не могут идентифицировать себя с теми, кого они победили. Де Виньи выражает способность сочувствовать боли другого: это очень вредная черта для империй, но вполне типичная для зрелых культур.»( Ева Томпсон, 2006, Трубадури імперії, К. 368 стр).Еще одна черта имперскости русской охотничьей литературы проявляется в том, что , как правило, многие охотничьи писатели-Аксаков, Черкасов и другие   неуважительно отзываются  в своих произведениях о местных  « малых» народах.  В лучшем случае они у них  вспоминаются нейтрально как  прислуга на русских охотах.Аксакова, Черкасова и других совершенно не волнуют тот вопрос,  что русские баре на своих кровавых охотах уничтожают национальное богатство этих коренных народов и не несут за это никакой ответственности.

27.10.2022   Рубрики: Нет - спортивной охоте!, Новости