Такие исследования помогают нам понимать побуждения сторонников защиты дикой природы, потому что именно это сложное взаимодействие значений — опыта свободы и силы в неуправляемой природе, реальные дикие места, как символы чистоты и т.д., позволили дикой природе работать как мотивирующий идеал для некоторых. Все же важно понимать, что более полное понимание концепции, включая ее субъективные и оценочные компоненты, не подрывает ее объективного использования. Дикая природа может все таки обозначать место, немодифицированное людьми и использоваться для того, чтобы делать истинные или ложные утверждения о конкретных местах. Точно так же признание того, что различные объективные виды использования дикой природы выбирают различные аспекты действительности, делает эту концепцию неоднозначной, но не до такой степени, чтобы быть нерабочей, потому что опять же мы можем провести грань между этими различными значениями и использовать их. Йосемитская долина была областью дикой природы 40,000 лет тому назад, в том смысле, что человеческие существа не жили там, но не в том смысле, что она была хаотичной; негуманоидный порядок существовал. Северный регион высокотравной прерии, где я когда-то жил, был в значительной степени немодифицирован людьми 1000 лет тому назад, но это не было дикой природой в том смысле, что никакие люди не проживали там; некоторые все-таки проживали. Большие части Национального парка Эверглейдс являются по существу неуправляемыми, все же прошлая и современная деятельность за пределами парка драматически изменили его флору, фауну гидрологический режим.

ДЕКОНСТРУИРОВАНИЕ
«ДИКОЙ ПРИРОДЫ» КОНОНОМ

Некоторые «постмодернистские» критики рассматривают объективные, референтные виды использования «дикой природы» как внутренне неверно направленные (Мак Киллан 1993 г.). Мы можем уверенно отвергнуть их критику, поскольку, если бы она являлась истинной, она подорвала бы все объективное использование языка, слов «дерево» и «красный» не в меньшей степени чем «дикая природа». Историк Уильям Кронон, кажется, принимает такие референтные использования,по крайней мере в принципе. Но он подрывает объективные значения, наиболее важные для защитников природы: «дикая природа» как место, в значительной степени немодифицированное людьми; «дикость» как качество видов и индивидуальных организмов, определяющее степень независимости от человеческого контроля, исторически или в настоящее время. Зная способность языка формировать наши восприятия, способность восприятий формировать действия, и способность действий формировать ландшафт, Кронон объявляет дикую природу иллюзией и опасной иллюзией при этом.

В своей влиятельной статье: «Проблемы с дикой природой или возвращение к неправильной природе» Кронон (1996 г.) доказывает, что «чем больше знаешь о ее специфической истории, тем больше понимаешь, что дикая природа представляет собой не совсем то, чем она кажется». Он правдоподобно связывает рост движения сохранения дикой природы в 19-ом столетии в Америке с романтической концепцией дикой природы, которая рассматривала дикую природу как возможность для прозрения или связи с «Иным». «Романтическое наследие означает, что дикая природа в большей степени представляет собой состояние ума, чем факт природы», — пишет он, — «и состоянием ума, которое сегодня больше всего определяет дикую природу, является изумление». Это изумление непосредственно связано с ощущением Иного. Кронон верит все же, что оно может и должно быть вызвано намного ближе к дому. «Дерево в саду в действительности является не в меньшей степени иным, не в меньшей степени достойным нашего удивления и уважения, чем дерево в древнем лесу, которое никогда не знало топора или пилы». Мы должны «расширить наше ощущение Иного, которое дикая природа стремится определять и защищать». Кронон пишет, привнося этику уважения во все наши отношения с негуманоидной природой: «Действительно, мое основное возражение против дикой природы состоит в том, что она может научить нас отбрасывать или даже быть высокомерными в отношении... скромных мест и опыта».

Далее утверждение, что опыт дикой природы или защита дикой природы ведут к самоуспокоенности, по отношению к городским и сельским проблемам окружающей среды, не поддерживается фактами. Одни и те же организации и индивидуумы часто проявляют внимание к тому и к другому. Однако, предпоследний пункт Кронона является правильным: мы должны культивировать лучшие отношения к растениям, животным и местам, которые находятся близко к нам, для их пользы и нашей. Все же частью обращения с другими является внимание к тому, кем или чем они являются, и когда мы это делаем, мы видим, что, в то время как два дерева Кронона оба являются явно иными, чем мы, они также весьма отличаются от друг друга. Одно растет там, где у него это получается в результате случайности, конкуренции, экологической преемственности; второе, потому что я посадил его там. Одно обладает генотипом, созданным посредством естественного отбора, действующего на протяжении миллионов лет; другое может быть продуктом этого и поколений садоводческих проб и ошибок; или всех них, плюс непосредственной генной инженерии. В этом и других отношениях дерево в моем саду, в то время как оно является не менее иным, менее независимо от меня и от человечества. Оно является в некоторых отношениях искусственным изделием. Точно так же лес может быть более или менее диким, хотя мы не должны предполагать, что различие между дикими и управляемыми лесами будет острым или проведенным исключительно по одной линии. Является правдоподобным то, что автономия диких существ обосновывает сильную обязанность невмешательства по отношению к ним, делая обязательной большую сдержанность, чем мы обязаны проявлять по отношению к домашним животным и растениям. Я не уверен в этом. Но в той степени, в которой непредвзятый ответ может быть дан здесь, он должен быть основан на рассмотрении специфической природы различных иных, скорее, чем на абстрактном рассмотрении Иного. Поскольку я вполне уверен, что имею разные обязанности по отношению к женщинам и деревьям, даже при том, что те и другие являются иными, чем я. Я не могу спиливать женщин по колени, чтобы строить дом, и любое убедительное объяснение того, почему я не могу этого делать, будет ссылаться на то, чем являются женщины, и не будет ссылаться на чувство изумления, которое они вызывают во мне. Действительно, подробно останавливаться на моих чувствах в таких случаях, означает отбросить этическое исследование и отношения. Этика предполагает объективность: мы можем знать, с кем мы имеем дело, пусть и несовершенно, и действовать соответственно.

Допустим аргумент, что как дикие, так и прирученные организмы одинаково заслуживают уважительного отношения. Если это так, то обращение будет все-таки отличаться, основываясь на их различной природе. Мы должны кормить и выгуливать наших собак регулярно, похлопывать их по голове, и проводить время вместе с ними. Иx здоровье и счастье зависят от этого. Но мы не должны кормить или игриво возиться с волками, поскольку они не нуждаются в этом. Фактически, они не могут оставаться волками, если мы поступим так, но окажутся на пути к тому, чтобы стать собаками. «Учиться чтить дикое — учиться помнить и признавать автономию иного — означает: стремиться к критическому самосознанию во всех наших действиях», — пишет Кронон. Но это игнорирует различие между теми объектами, с которыми мы обращаемся хорошо, проявляя заботу о них и культивируя близкие личные связи в процессе посредством которого они и мы теряем некоторую автономию, и теми объектами, с которыми мы обращаемся хорошо, ограничивая наше очень человеческое желание отношений, оценивая их на расстоянии и основывая места, где они могут быть в значительной степени свободны от нас.

Мы можем называть такие места областями дикой природы: места, где постоянное человеческое жилье и прямое экономическое использование запрещены или строго ограничены. Время от времени, Кронон подходит близко к признанию важности таких установленных законом областей дикой природы, но каждый раз он упрямо подрывает рассмотрение этой проблемы.

Дикие области сохраняют больше коренных видов, чем области, управляемые ради сельского хозяйства или лесоводства. Большие защищенные области с большей вероятностью, чем меньшие, сохранят всю совокупность вида перед лицом случайного исчезновения индивидуальных популяций. Некоторые виды нуждаются в больших областях среды обитания, чтобы сохранить минимальные жизнеспособные популяции. Некоторые виды могут выдерживать небольшое потрясение со стороны людей. Большие области с меньшей вероятностью подвергнутся «эффекту края», которые делают хорошую в других отношениях среду обитания непригодной для некоторых видов.

Большая, установленная законом область дикой природы является необходимой (но не достаточной), для того, чтобы сохранить биоразнообразие. Все же Кронон пишет, что «дикая природа является местом, где символически, по крайней мере, мы стараемся сдержать свою власть». Символически? Нет. Установленные законом области дикой природы представляют собой места, где мы действительно стараемся сдержать свою способность доминировать, где похвальные намерения превращаются в фактическое ограничение на земле. Кронон называет это «мифом о дикой природе .... что мы можем так или иначе оставлять природу нетронутой. К настоящему времени должно быть ясно, что это главным образом является иллюзией». Напротив, иллюзией является то, что не существует никакого реального различия между дикой и управляемой природой, или между воздействием нескольких тысяч туристов и охотников на лося в Области дикой природы Боба Маршалла в штате Монтана и строительством индустриальной дороги и промыслом древесины на смежных частях национального леса Флетхед. Только если мы проводим такие различия, мы можем надеяться действовать справедливо и эффективно как защитники природы. Для животных, растений и экосистем защита дикой природы часто означает различие между сохранением и разрушением.

Точно так же мы не можем понимать тех «изменений в земле», которые, как показал сам Кронон, являются важной частью человеческой истории, без здравой концепции дикой природы. Конечно наше прогрессивное приручение и доминирование над многими из природных ландшафтов Земли представляет собой важную историческую тему. Экологи, антропологи и историки работают над тем, чтобы рассказать более ранние главы этой истории точно и подробно. В нашем тысячелетии дикая природа в значительной степени исчезла с лица Земли, но она однажды была лицом Земли. Это не иллюзия. Надо отдать справедливость, позиция Кронона происходит от желания ясно сформулировать гармоничные отношения между людьми и остальной частью природы. Дикая природа, в теории и на практике, кажется, отделяет людей от природы, в то время как Кронон хочет ясно сформулировать философию, в которую мы бы вписывались. Такая философия окружающей среды решительно необходима, и это одна «из причин, почему сохранение дикой природы не может представлять собой всю защиту окружающей среды». Если мы желаем защитить негуманоидную природу, мы должны ограничить нашу численность и наши промышленные отходы и основать юридически защищенные области, где мы ограничивали бы их еще сильнее. «Дуализм дикой природы имеет тенденцию показывать любое использование как злоупотребление», — жалуется Кронон, но это верно только в отношении пользования внутри областей дикой природы, которое значительно изменяет их; такое использование по определению запрещено. Очевидно, области дикой природы не могут охватывать всю поверхность Земли и изменение природы может быть разрешено и даже восхваляться в других местах. Относительно безопасные человеческие действия разрешаются внутри самих областей дикой природы, включая многие, которые все меньше и менее доступны за пределами их. Они находятся в диапазоне от альпинизма и спуска по рекам, до тихого размышления вдали от мишуры и шума индустриальной цивилизации. Учреждение областей дикой природы сокращает прямое экономическое использование, но сохраняет дикую природу как научный, рекреационный, эстетический и духовный ресурс для будущих поколений.

ДОМАШНИЕ УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ КАЛЛИКОТТА

Другой недавний критик дикой природы, Дж. Калликотт, также путает и подрывает объективные использования «дикой природы». Американский Акт об областях дикой природы 1964 года заявляет, что «дикая природа, в отличие от тех областей, где человек и его работы доминируют в ландшафте, тем самым признана как область, где земля и ее сообщество жизни не испытывают препятствий со стороны человека, где сам человек является посетителем, который не задерживается». Согласно Калликотту, в статье «Пересмотренная идея дикой природы: альтернатива устойчивого развития», это определение допускает, ... раздвоение человека и природы». Начиная с Дарвина, «мы знаем, что люди представляют собой часть грубого творения. Так, в наших изменениях окружающей среды, «человек является естественным, диким, развивающимся видом, по существу не отличающимся в этом отношении от всех других». Использование термина «дикая природа» показывает концептуальную путаницу, так как она основана на ошибочном дуализме между предполагаемо неестественными людьми и негуманоидной природой. По этой причине, заповедание дикой природы должно быть заменено устойчивым развитием, сохранением биоразнообразия и поддержанием здоровья экосистемы. Это наши надлежащие экологические цели, считает Калликотт.

Но никакая метафизическая путаница или ошибка не обязательно должна возникать в предположении важного различия между людьми и негуманоидной природой. В то время как защитник дикой природы привержен позиции о том, что существует реальное и важное различие между дикими и управляемыми экосистемами, он не обязательно привержен любому из следующего: что существует резкая граница между дикими и управляемыми экосистемами, что существует один единственный способ проводить различие между ними; или что это фундаментальное разделение, которое не исправляется еще более широкими метафизическими категориями. Можно, например, придерживаться натуралистической онтологии, в которой все бытие является природным (естественным) в каком-то фундаментальном смысле (не сверхъестественным или частью одной всеобъемлющей материальной вселенной) и все же проводить различие между землями, которые имеют историю человеческого жилья и теми, которые ее не имеют; землями, которые имеют историю модификации машинами индустриального века и теми, которые ее не имеют; землями, которые были изменены людьми за последние 200 лет, и теми, которые не были; земли, которые поддерживают те же самые виды, которые они поддерживали бы в отсутствие человеческого вмешательства и теми, которые этого не делают. Ни в одном из этих случаев не было бы для нас возможно провести острую линию, которая разделила бы все земли на две различных категории. Даже если бы эти различия были определены более точно, осложнения сохранились бы. Но это приемлемо. Мы отличаем виды дубов, несмотря на определенную гибридизацию. Мы отличаем мужчин от женщин: несмотря на гермафродитов, трансвеститов и транссексуалов. Только через такие различия делается возможной реальная оценка «иного», которая включает как понимание, так и уважительное обращение.

Все же, утверждает Калликотт, даже если бы «дикая природа» могла бы функционировать объективно, сохранение дикой природы не было бы надлежащей целью защиты окружающей среды.

Калликотт прав в том, что он защищает устойчивое развитие. Но определенное так, чтобы включать сохранение биоразнообразия, как это и должно быть, жизнеспособное развитие представляет собой дополнение, а не альтернативу сохранению дикой природы. Более того, меньшее потребление, меньшее загрязнение и учреждение диких областей — все это является необходимым, чтобы защитить биоразнообразие. Калликотт также прав в том, что сохранение биоразнообразия иногда требует менеджмента вмешательства в области дикой природы. Искорененный вид может быть реинтродуцирован, Неуправляемые природные процессы, такие как пожар и наводнение, которым мы не желаем или не можем позволить функционировать самим по себе, могут быть выборочно установлены, чтобы восстанавливать преемственность, создавать новые среды обитания, выпускать питательные вещества, или очищать природные системы. Объективные концепции здоровья экосистемы и целостности могут иногда позволять нам определять такие положительные вмешательства.

Но Калликотт преувеличивает доводы в пользу такого вмешательства в его обсуждении примера смежных оазисов в Пустыне Соноран вдоль американско-мексиканской границы.

Он правильно утверждает, что нам необходимо разработать способы производства ресурсов, которые были бы менее разрушительными для биоразнообразия, потому что много земли будет продолжать использоваться для сбора урожая, выращивания рогатого скота и производства древесины, и некоторое биоразнообразие может быть сохранено лучшими методами менеджмента на таких землях. Но Калликотт не признает тот очевидный факт, что там, где люди формируют землю так, чтобы она осуществляла наши цели, это имеет тенденцию сокрушать интересы негуманоидной природы. Два момента следует подчеркнуть.

Во-первых, дикие области являются необходимыми для того, чтобы сохранять дикие виды дикими. Дикая природа сохраняет организмы от человеческих экономических воздействий, и позволяет им продолжать жить в экологических отношениях, которые поддерживают их, и медленно развиваться во что-то другое. Важность такой независимости нельзя упускать из виду: сделать это -означает принять редукционистскую точку зрения, которая определяет вид исключительно с точки зрения их генов, а не с позиций также их эволюционных историй и экологических взаимодействий. Мы изменяем виды, когда мы берем под свой контроль их эволюцию; в конечном счете это проявится в генотипе, поведении, физическом внешнем виде, и во всех отношениях, которые кажутся более объективными чем то, действительно ли мы управляем ими.

Во-вторых, дикая природа сама по себе является частью биоразнообразия, а не только средством сохранить его. Биологи охраны природы стандартно определяют биоразнообразие как видовое разнообразие, генетическое разнообразие и разнообразие сообщества. То, что наши человеческие «пуэбло» (индейские деревни) могут действительно добавить к ландшафту, так это две вещи. Во-первых, новые городские и сельскохозяйственные области. Хотя неизменно упрощенные и менее разнообразные на исконные виды, чем дикие области, они добавляют кое-что новое к ландшафту человеческой, культурной ценности. Такие гуманизированные ландшафты являются необходимыми; они могут быть интересными и даже красивыми. Но они не должны стать настолько многочисленными, чтобы вести виды или редкие биологические сообщества к исчезновению.