У Вильяма была только одна страсть, одно устремление: охотиться за растениями, писать и рисовать природный мир. После провала всех своих разнообразных предприятий, он навсегда оставил коммерцию и начал свои исследования южной природы, длившиеся четыре года и завершившиеся крупнейшим произведением американской литературы, естественной истории, философии и мира приключений — «Путешествия Уильяма Бертрама».

В духе пантеизма Бертрам представлял себе птиц как людей, а людей — как птиц. Семинолы в своей родной среде обитания виделись ему умиротворёнными, довольными и безмятежными, свободными и жизнерадостными, как птицы в полёте — активные, гармоничные, звучные. В дрозде он видел талантливого пародиста и мима, до той степени, что он мог даже имитировать испуг маленьких цыплят. Предшествуя современным экологам, он описывал взаимосвязь и взаимозависимость природных созданий и явлений: паука — хищника, поедающего пчелу, искавшую себе пропитание на листе растения и запутавшуюся в его паутине; змею, обвившую тело приземлившегося сокола; битву между крабом и золотой рыбкой; реку, кишащую аллигаторами, поедающими плотный косяк рыбы. В каждом живом существе Бертрам видел личность, особое предназначение и красоту. Он учил дружелюбию даже по отношению к гремучей змее, которая, как известно, «никогда не кусает, если люди не нападут на неё или не испугают её первыми, да и то она всегда предупреждает о своём агрессивном намерении погремушкой на самом кончике хвоста».

В «империи свободы» работа Бертрама была положена в долгий ящик, и второе издание «Путешествий...» вышло лишь через целое столетие с четвертью. Зато в Европе эта книга была принята с энтузиазмом: всего за десять лет вышло восемь или девять изданий на разных языках. Кольридж использовал «Бухту аллигаторов» для своей постановки «Кубла Хана» в Солт Спрингс во Флориде; в ней священная река Альф течёт сквозь бесчисленные карстовые пещеры к морю, не знающему солнца. Для Вордсворта первая встреча Бертрама с огненными азалиями южных гор — «немыслимо щедрое изобилие на склонах гор внезапно открывается взгляду из тёмных теней, и нас охватывает тревога, что кто-то устроил пожар в горах» — стала основой следующего описания в «Руфи»:

Цветов, что багрянцем покрыли

Сотни и сотни миль, так, словно

Огнём охватили

Склоны окрестных гор.

Хотя Бертрам избегал общения, предпочитая укрываться среди садов, оставленных его отцом, люди всё же проложили дорожку к его двери и разыскивали его с помощью переписки. Самое большое влияние он оказал на художника Александра Уилсона, который явился к нему меланхолическим поэтом и школьным учителем с неисчерпаемой любовью к птицам и литературе. Бертрам поддержал обнищавшего шотландца Уилсона и взял его в свой дом из серого гранита. Он научил Уилсона наблюдать, учиться и писать картины; он наставил его на путь, сделавший его в конце концов «отцом американской орнитологии». Уилсон предпринял двухмесячный поход по высоким горам и опасным рекам к Ниагаре; этот поход стал основой его героической эпической поэмы «Обитатели лесов, или Описание похода к Ниагарскому водопаду осенью 1804 года», в которой он рассказал об озёрах, окаймлённых небесами, одиноких пустынных потоках и гигантских водопадах».

Потом Уилсон прошёл пешком всю Пенсильванию и проплыл в скифе-одиночке вниз по Огайо, посещая индейцев и сочиняя биографии лесных птиц, иногда в присутствии героев своих описаний. «Я улыбаюсь при мысли о том, — писал он своему старому учителю, — что в то время как другие глубоко погрязли в построении планов спекуляций и обогащения, я погружён в созерцание перьев жаворонка, или, как отчаявшийся влюблённый, разглядываю особенные черты совы».

В Кентукки Уилсон встретил Джона Джеймса Одюбона, бывшего тогда молодым коммерсантом и увлекавшегося живописью. В своё время Уилсон был известен гораздо больше, чем Одюбон, и каждый из них имеет страстных последователей вплоть до настоящего времени. Но работа Одюбона имеет несравненные письменные свидетельства, полные энергичной, трепещущей жизни, разнообразия дикой природы в ещё не испорченной Америке. В течение тридцати лет он с поразительной настойчивостью трудился над летописью дикой Америки, подгоняемый предчувствием, что скоро всё это исчезнет.

Одюбон постоянно посещал пограничные места, иной раз от Лабрадора до Драй Тортугас, а на западе до с трудом достижимых верховий Миссури и до Йеллоустоуна. Когда он впервые добрался до Кентукки, он завёл магазин, в котором продавал пистолеты и набивные ситцы, отправляясь в лес в четыре-пять утра по следам буйволов и индейским тропам, охотясь на белок и «облаивая их» с Дэниэлом Буном. Позже он пробовал держать лесопильню и мельницу в Хендерсоне, где обнаружил, что берега реки Огайо просто вибрируют от трепета крыльев эгреток, цапель, выпей, мелких певчих птиц, что подогрело его интерес к совершенствованию своей живописной техники. Затем он отправился в Луизиану, где работал веслом по заливам и излучинам реки, кишевшим цаплями и крачками, проталкивая свою пирогу сквозь длинные травы и наблюдая гигантского красавца-индюка, которого он увековечил на Листе 1 своих «Птиц Америки». Одюбон путешествовал с самыми разными людьми — охотниками, птицеловами, индейцами, китобоями, моряками, фермерами, рыбаками, сочетая на своих картинах портреты птиц и млекопитающих с элементами науки, искусства, народных ремёсел на фоне текучих фестонов виноградной лозы или листвы деревьев, чтобы убедить зрителя в том, что он любуется реальной жизнью, а не музейным экспонатом. Счастливее всего он чувствовал себя в лесах, где весь его ум, как-то сказал он, переполнялся страстью к объектам природы.

По пути на запад дикая природа поддерживала народных героев, ставших затем частью национальной культуры: Дэниэла Буна, бурного борца за права индейцев, но не против индейцев, одевавшегося так же, как они, в мокасины из оленьей кожи и латаные кожаные штаны; Дэви Крокетта, Саймона Кентона и Майка Финка; Джима Бриджера, костлявого, сероглазого «старину Гэйба», открывшего множество замечательных мест между Скалистыми горами и Сьеррой, в долгие рассказы которого о фонтанирующих гейзерах страны Йеллоустоун многие годы никто не верил; и Кита Карсона, научившегося делать бахромчатые кобуры для пистолетов, сёдла из выделанной шкуры оленя, устанавливать стойки; ездившего на своём боевом коне, Апаше, без седла, и в течение семнадцати лет никогда не спавшего под крышей. Дикая природа поддерживала также и художников, которые были как бы репортёрами определённого времени и места в истории: Джорджа Кетлина, Карла Бодмера., Алберта Бирштадта, Томаса Морана и Алберта Джекоба Миллера. Миллер был первым, кто написал пейзажи верхних Скалистых гор, и единственным, захватившим горных охотников с капканами в зените славы и гордости; он написал их почти во всех возможных ракурсах: вот они устанавливают капканы в ручье, вот разбивают свой одинокий лагерь, охотятся на буйвола, танцуют вокруг костра, здесь вот борются с зыбучим песком, а здесь встречаются с индейцами на традиционном летнем рандеву у Зелёной реки, у подножия могучего кряжа Винд Ривер. Дикая природа нашла самое прекрасное выражение также и в стихах американских поэтов. Как писал Уилльям Каллен Брайан в стихотворении «Коулу, художнику, на его отплытие в Европу»:

Безлюдные озёра — саванны,

где бродит бизон —

Скалы, сплошь увитые летними

гирляндами — торжественные потоки

Небо, где орёл пустыни кружит

и пронзительно кричит —

Весенний расцвет и осеннее

яркое пламя безграничных рощ.

К началу 19 века дикие пейзажи страны начали приобретать национальное и духовное значение. Брайан в поэзии, Томас Коул в живописи, Джеймс Фенимор Купер в новой форме выражения — американской повести — старались познакомить американцев с их природным окружением.

Коул, ещё будучи мальчишкой, начал уже работать бродячим портретистом. Ему позировали бедные семьи из пограничных городков, платившие часто продуктами, поскольку денег не хватало. Через собственные глубинные ощущения он знакомился с ценностями дикой природы, которые позже он выразил в своих картинах долины реки Гудзон, района Кэтскилл, лесов, гор, озёр Новой Англии. Успех никогда не притуплял остроты его зрения. Это было дикое, девственное лицо Америки в отличие от более цивилизованной внешности Старого Света; именно это лицо воспевал Коул в своём «Эссе об американском пейзаже», опубликованном в 1835 году. Он и другие художники Школы реки Гудзон гордились этим американским наследством. Эшер Дюран, его ученик и выдающийся член этой школы, убеждал художников 19 века: «Сначала идите в Природу!» Коул не только использовал свои способности художника, но в своих литературных трудах он высказывал боль и горечь по поводу того, как человек вторгается в Новый Свет, и пытался убедить своих современников в важности уважения и сдержанности.

Купер также не оправдывал эксплуатации природы и делал зловещие предсказания о будущем. Его классические истории о Нэтти Бампо, охотнике на оленей, происходили в природном окружении, граничившем с домом, где прошли детские годы писателя в Куперстауне, на окраине штата Нью-Йорк. «Это грандиозно! Торжественно! Это же само по себе образование — только взглянуть на это!» — восклицал Нэтти, увидев озеро Оцего, «мерцающее зеркало», где человек, стоя на берегу, может услышать песнь пантеры из окрестных лесов. Повести Купера в наше время обретают новый смысл, — ведь он предостерегал со всей силой и ясностью против «расточительного» (сжигания деревьев и кустарника после расчистки участка земли), и предупреждал о том, что кажущаяся неограниченность ресурсов — чистая иллюзия. Эта идея вплетена в саму ткань его повестей. Например, в «Пионерах» Купер описал, как вся деревня Темплтон бросилась убивать огромную стаю странствующих голубей, используя для этой цели всевозможное оружие, включая и реликвию — пушку времён войны французов с индейцами, — пока вся земля не покрылась тысячами мёртвых птиц. Рыба озера Оцего, олени в лесу, странствующие голуби — все они исчезнут, предупреждал Купер, если человек будет безудержно уничтожать их.

В эту же самую пору Джордж Кэтлин бросил свою карьеру филадельфийского юриста (в 1830 году) ради того, чтобы стать художником, черпающим знания и вдохновение в нетронутой природе и у индейцев, живущих на земле. Когда в 1832 году он совершал рейс на первом пароходе вверх по Миссури в Мандан — страну индейцев дакота, дикие собаки тявкали с вершин своих холмов, а буйволы в испуге разбегались. Кэтлин видел большое количество индейцев, разбивших свои лагеря вокруг форта Пьер, убивавших буйволов, чтобы обменять их на виски, и понял неминуемость истребления как буйволов, так и индейцев, «перед смертельным топором и беспощадными руками человека, культивирующего эту землю». С течением времени повсюду на Западе стало происходить то же самое: в обмен на ножи, бусы, порох, топоры, ткани, нюхательный табак и ром индейцы отдавали шкурки норок, бобров, выдр. В стране сиу военные сначала разгромили Танец Солнца с оружием в руках. Затем миссионеры оказали влияние на индейскую службу, чтобы все «языческие» церемонии были запрещены законодательно. Они нападали на индейцев навахо, певших песни в пустыне юго-запада, участвовавших в религиозных ночных бдениях в Пуэбло, предсказателей будущего в Мойаве. Священники и учителя заставляли индейцев тлингит и хайда на Аляске разрушать произведения искусства, называя их языческими идолами, вместо того, чтобы признать их декоративными записями жизни клана и племени.

Кэтлин, однако, был очарован роскошной окраской, грацией, мужественностью местных людей. Они, в свою очередь, тоже любили его как великого мага, который мог часами раскладывать, подготавливать их боевую одежду и боевую раскраску, а потом воссоздавать своей кистью живые существа. Он рисовал индейцев сиу на Северных равнинах, команчей на Южных равнинах, кикапу, чипьюа и остатки Шести Наций в Нью-Йорке; он писал героические портреты Оцеолы, вождя семинолов, и четырёх других индейцев, заключённых вместе с ним в Форт Молтри в Южной Каролине. Кэтлин читал лекции в Лондоне и в парижском Лувре, а настоящие дикари вокруг него давали представления. Иногда качество его работ критиковали, но он был точным, умным наблюдателем, оставившим бесценные документы о жизни индейцев.

Более того, он предложил, чтобы большие площади равнин были сохранены и превращены «в их девственной красоте и дикости в величественный парк, где мир будет видеть во все грядущие века подлинных индейцев в их классическом одеянии, галопирующих на своих лошадях посреди бесчисленных стад лосей и буйволов». Кэтлин, как мы видим, был первым, кто предложил идею национального парка, хотя его концепция была шире той, на которой основываются нынешние парки. Он писал:

«Какой прекрасный, волнующий пример подаст Америка, если сохранит это и покажет своим благородным гражданам и всему миру в грядущие века! Парк нации, в котором будут сосуществовать человек и зверь, во всей дикости и свежести своей природной красоты! ...

Такие творения Природы всегда стоят того, чтобы мы сохраняли и защищали их; чем далее мы становимся (и лицо страны) от девственной и дикой красоты, тем более удовольствия ощущает просвещённой человек при виде этих сцен, когда мы способны сохранить их для его глаз и ума».

Когда границы были отодвинуты на запад, Кэтлин и другие художники девятнадцатого века углубились в дикую природу, чтобы зафиксировать её грандиозность, её великолепие. Алберт Бирштадт, первый крупный пейзажист, отправившийся на запад, в 1859 году присоединился к военной экспедиции в Скалистые горы, набрасывая эскизы и рисуя пейзажи повсюду, собирая композиции для своих крупных сцен. Такие художники зачастую путешествовали в самых примитивных условиях, подвергая себя опасностям. Природа, которую они писали, была первозданно-нетронутой, удалённая во времени и пространстве от нормального мира, в котором они жили и который знали. Картины Томаса Морана, в высшей степени талантливого филадельфийца, служившего в экспедиции доктора Фердинанда В. Хэйдена в 1871 году, помогли организовывать в следующем году Йеллоустонский национальный парк. Другим членом этой экспедиции был Уильям Генри Джексон, пионер-фотограф, который за свою жизнь пересёк западные горы и равнины пешком, верхом, с караваном крытых повозок, в дилижансе, в почтовой карете, и по железной дороге, фотографируя, импровизируя в разных труднейших условиях, собрав таким образом 30 000 негативов — бесценных свидетельств о жизни земли, которую в то время вряд ли знали лучше, чем поверхность Луны.

После Гражданской войны Запад стал доступен королям скотоводов, строителям железных дорог, горнякам, баронам лесной промышленности. Человек, способный схватить своими руками самый большой кусок земли, был самым уважаемым гражданином. Изобилие, влиятельность, богатство путали с добродетелью. Быстрый рост хаотического выпаса скота, известного под именем «beef bonanza», был таким интенсивным, что оставленные им шрамы всего за одно поколение вряд ли можно было когда-нибудь стереть. Но несмотря на всё это, эксплуатацию отстаивали и защищали во имя прогресса.

На этой арене появился майор Джон Уэсли Пауэлл, поставивший рекорды самых диких классических приключений в истории, после чего предложил сбалансированную концепцию земли, воды, растительности и человека как основу государственной политики. Он был блестящим и плодовитым писателем, занимаясь, главным образом, научными вопросами, но он умел также обратиться к рядовому читателю с популярными темами и пробовал даже и писать стихи.

Пауэлл, как и Кэтлин, понимал, что живёт на перекрёстке времён. Будучи директором Бюро американской этнологии с 1879 года и до самой своей смерти в 1902 году, он со своими хорошо обученными исследователями нанес на карту перемещения всех индейских племён со времени появления европейцев, классифицировал все известные племена, как живущие, так и давно исчезнувшие, описал их искусства, ремёсла, музыку, культуру во всех её формах и проявлениях. Публиковавшиеся им ежегодные отчёты высоко ценятся коллекционерами. Протеже Пауэлла, Джеймс Д. Муни, один раскрыл секрет молитв индейцев чероки, их священных песен и формул и обнаружал, что их шаманами были кельтские друиды из глубокой древности. Пауэлл был прежде всего учёным (он также был директором Геологической Службы США), и он хорошо понимал индейцев, признавая, что многих конфликтов можно было бы избежать, если бы белые не были так невежественны и жадны до наживы.

Несмотря на то, что Пауэлл потерял руку в бою под Шилоу, он в 1869 году организовал с восемью спутниками первую из двух своих научных экспедиций вниз по рекам Зелёной и Колорадо в Аризону; это был единственный регион, пропущенный охотниками. Члены экспедиции видели дикую страну, которую вряд ли видел до них белый человек: предательские каньоны, безлюдная земля с изолированными поселениями, индейцы-пастухи, выносливые дикие животные. Неудачи преследовали их, они едва не умерли от голода, три участника экспедиции дезертировали, вскарабкавшись по отвесным стенам каньона — и лишь для того, чтобы попасть в руки к индейцам и быть убитыми ими. Всё это ограничивало научную работу, но Пауэлл изучал стены каньона слой за слоем и накопил огромное изобилие данных. Отчёты о его приключениях, от которых волосы встают дыбом, появились в работах «Первый через Гранд Каньон», «Исследование реки Колорадо» и «Каньоны Колорадо».

В это же самое время Марк Твен углубился в дикую природу за материалами для своих пограничных рассказов и описаний народного быта. Описывая Миссисипи, он был околдован таинственным речным миром, наполненным свежестью и жизнью, с ароматом ранней земляники и приглушённой дробью шотландской куропатки. В одном из рассказов Твен вспоминал койотов, зайцев, ящериц, охоту на буйволов, красоты озера Тахо в его девственной нетронутости, а также эмигрантов, авантюристов, всадников. Его друг Брет Гарт прославлял девственные леса Сьерры, благоухающие смолистой сосной и тсугой, и гигантские секвойи старше Гомера и вознёсшиеся выше самых высоких башен — это была страна «Брет Гарта».

К сожалению, Марк Твен, Брет Гарт и Джоакин Миллер — «поэт Сьерры» — все они были сметены золотой лихорадкой в дикой Сьерре; это была та же болезнь, что уничтожила чероки в Джорджии и окружающих штатах, сиу в Дакоте, болезнь, оставившая после себя покинутые города-призраки. Позже Твен называл золотую лихорадку «водоразделом между веком высокой нравственности и благородных порывов и веком страсти к деньгам, жёсткости и цинизма». Всю свою жизнь Генри Дэвид Торо считал золотоискательство позором для человека. Так же полагал и Герман Мелвилл; он выразил свои чувства словами Баббаланьи в «Марди»: «Глубоко, Юми, глубоко лежит истинное сокровище; глубже, чем всё золото Марди, у корней оси Марди. Но в отличие от золота, оно есть во всякой земле, повсюду в Марди ... но человек всё ищет и ищет его, и в поисках этих роет себе могилу».

Произведениям Мелвилла приписывали много разных значений, особенно его шедевру, «Моби Дику». В конфликте между Ахабом и большим белым китом все качества мощи, красоты, таинственности природы воплощены в ките, в то время как стремление Ахаба отомстить морю является примером безнравственности эксплуатации и уничтожения, неизбежного разрушения человека, отваживающегося проникнуть в смыслы вселенной. Как писал Мелвилл, «вопрос заключается в том, может ли Левиафан выдержать такую большую охоту, такое безжалостное разрушение; не следует ли его истребить, наконец, и последний человек, как и последний кит, выкурит свою последнюю трубку и испарится с последним кольцом дыма».

Мелвилл и Уолт Уитмен прославляли природу и человеческую скромность. Первый освещал труд китобоев. Уитмен пел о рабочем человеке, обо всех людях труда. Он убеждал Америку открыть объятия всем им — униженным китайцам, ирландцам, итальянцам, нищим и преступникам — он хотел, чтобы слово «иностранец» было вычеркнуто из общественной прессы. Когда он был редактором «Brooklyn Eagle», он критиковал поклонение доллару, поддерживал организацию бань для бедных, помощь безработным, равноправие полов и дружбу рас.

«Уитмен любил читать великих поэтов под открытым небом под шум моря, — писал Ван Вик Брукс, — и в мягкий сезон на Кони Айленд, на редко посещаемом пляже, он бегал взад-вперёд по песку после купанья, декламируя Гомера или Шекспира волнам и чайкам. Он впервые вдумчиво прочёл Илиаду, укрывшись в камнях, в полном присутствии природы, под солнцем, с далеко расстилающимся перед ним пейзажем, и видами, и морем, катящим и катящим свои волны».

Берег, где вода играет свадьбу с землёю, символизировал для Уитмена смешение реального и идеального, и однажды он вдруг вспомнил, что должен написать книгу, выражающую то, что он называл «жидкой мистической темой». Поэтическая форма, к которой он постепенно пришёл, была «океанической», как он иной раз говорил, в ней стихи напоминали волны, поднимающиеся и опадающие, иногда яростные от шторма, никогда не похожие одна на другую ни силой, ни длиною.