Понимание структуры этики окружающей среды требует, чтобы микробный мир вызывал больше чем академический интерес. Некоторые законы демонстрируют откровенную дискриминацию против микробов. Закон штата Род-Айленд о Защите подвергающихся опасности видов, например, гласит, что «животные и растения означают любой живой или мертвый организм или организмы иные чем бактерии или вирусы».
Термин «микроорганизм» в родовом плане относится ко всем организмам, которых нельзя увидеть невооруженным глазом, и типично он включает вирусы, бактерии, грибки, одноклеточные и нематоды. Именно к этой широкой группе организмов я направляю свое обсуждение, и я использую термин «микроб» как взаимозаменяющийся с термином «микроорганизм». Я концентрируюсь прежде всего на одноклеточных микроскопических организмах, хотя в принципе мои аргументы применяются к многоклеточным нематодам. Я также обсуждаю вирусы. Вирусы — не автономные организмы — они вторгаются в клетку организма хозяина и используют ее структуры, чтобы размножаться, и многие из них имеют специфический организм.Поэтому они отличаются от бактерий и других классов одноклеточных автономных существ. Говоря простейшими терминами, вирус представляет собой состоящую из одной или двойной нити часть ДНК или РНК с протеиновым покрытием или без него.
ИНСТРУМЕНТАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ МИКРОБОВ
Аксиология этики окружающей среды для микроорганизмов должна быть сконструирована на основе их инструментальной и внутренней ценности, и что бы мы ни рассматривали, они имеют какой-либо из этих двух признаков. Инструментальная ценность микробов в действительности не является вопросом спора. Помимо их роли в здоровье биосферы, некоторые микробы имеют более прямые инструментальные ценности для человеческого общества; мы используем их для ферментирования пива, вина и производства антибиотиков. Мы также используем их во многих других продовольственных процессах, от производства йогурта до брожения плодов и овощей. Действительно, список практических использований микробов для человеческих отраслей промышленности огромен, и не моя цель рассматривать их все здесь. С этической точки зрения, в каком масштабе проявляется эта инструментальная ценность? О немногих микробах можно сказать, что они имеют инструментальную ценность в индивидуальном масштабе. Отдельный микроб, изолированный и используемый чтобы создать новую кленовую культуру в лаборатории, мог бы иметь высокую инструментальную ценность, как индивидуум используемый, чтобы разводить ценную родословную производящих лекарство микробов. Вообще говоря, однако, инструментальная ценность микробов проявляется в масштабе популяции — когда количества становятся достаточно большими, чтобы осуществить некоторый процесс инструментальной ценности. Когда мы говорим « масштаб популяции», речь может идти о видах или экосистемах. Брожение йогурта, например, осуществляется некоторым определенным видом бактерий, таким как члены Lactobacillus. Их инструментальная ценность для людей очевидно на уровне вида. Микробы в естественной окружающей среде могут иметь инструментальную ценность как вид, как например, вид Rhizobia, бактерии, которые живут в корнях некоторых бобовых, таких как бобы, и фиксируют азот, который затем используется растением.
Инструментальная ценность также выражается на уровне экосистемы. Конкретные экосистемы микробов и их разнообразные биогеохимические взаимодействия могут быть важны для других микробов, растений и животных, которые зависят от них, как, например, микробная экосистема в пределах маленького водоема, на который рыба полагается как на источник продовольствия и кислорода. В некоторых случаях, такая экосистема может быть важна для людей, особенно если рыба разводится на ферме. Другие инструментальные ценности видов и экосистем микробов для людей включают их использование как источник знания о том, как функционирует биосфера, и что регулирует систему поддержки жизни на планете. Определенные виды могут производить ферменты или молекулы с фармацевтическим или бытовым использованием, в пределах от новых лекарств до ферментов, которые помогают в улучшении эффективности стиральных порошков. Эти типы инструментальных ценностей ранее были признаны причинами для сохранения редких видов немикробных высших организмов.
Я утверждаю, однако, что инструментальная ценность микробов находится прежде всего на функциональном уровне, не столько на уровне видов или экосистем как таковых. Инструментальная ценность микробов как видов или как экосистем обычно содержится в функциях, которые они исполняют, которые являются жизненно важными для другой жизни. Фиксация азота из атмосферы осуществляется многими микробами. Для высшей жизни не имеет значения, какие виды или экосистемы фиксируют азот, при условии, что зафиксировано достаточно, чтобы поддерживать их. Фиксация достаточного количества азота делается возможной большими количествами микробов, которые исполняют эту задачу на индивидуальном уровне среди различных фиксирующих азот бактериальных видов и во многих различных экосистемах. При условии, что их функция поддерживается, ценность микробных индивидуумов, видов и даже экосистем — не является важным моментом.
Этот аргумент может применяться к высшим организмам. Мы можем утверждать, например, что поскольку растения осуществляют фотосинтез и вносят кислород в атмосферу, их инструментальная ценность является частично функциональной — не имеет значения, какие именно растения защищаются, при условии, что их достаточно, чтобы осуществлять фотосинтез. Однако, для высших организмов, часто именно сам организм является полезным, особенно для людей, и очень часто эта ценность может даже проявляться на индивидуальном уровне. Дуб имеет инструментальную ценность как источник дубовой древесины, и таким образом его инструментальная ценность связана с его характеристикой как вида, а не просто функцией, которую он выполняет в биосфере как дерево. Поскольку каждый дуб различен (и таким образом качество их древесины), инструментальная ценность может даже быть определена различиями на индивидуальном уровне. В случае микробов, редко сами микробы являются полезными, а скорее химические преобразования, которые они выполняют, и это подкрепляет их инструментальную ценность на уровне их функции. Примером исключения из этого правила была бы сине-зеленая водоросль, Spirulina, который используется как тип здоровой пищи. Здесь, ценятся сами организмы, а не просто их химические преобразования.
Очевидная «простота» микробов, в сравнении с более крупными животными не должна ослеплять нас в отношении инструментальной ценности, которую они проявляют просто из-за их численности и таким образом масштаба их биосферного влияния. Дональд Реган утверждает, что «...более сложные формы жизни являются более ценными, чем менее сложные, ...более сложный объект является более ценным только потому что он обеспечивает возможность для большего знания». Этот аргумент может быть верным на индивидуальном уровне, но не на уровне популяции. Например, лев вполне может содержать большее количество информации чем отдельный микроб. Однако, микробы являются ответственными за глобальный масштаб химических преобразований. Понимание, например, того, как работает фотосинтез, может раскрыть знание значительно большей важности для понимания работы биосферы и поставки углерода и энергии через мировые продовольственные цепочки, чем знание, полученное от льва. Представление, основанное на знаниях инструментальной ценности ясно ставит микробы в положение, по крайней мере, такое же важное, если не более важное, чем любые другие организмы. В случае с микробами, популяция превосходит сложность в их влиянии на жизнь на Земле и таким образом их потенциальной ценности как источника знания о биосфере.
ВНУТРЕННЯЯ ЦЕННОСТЬ МИКРОБОВ
Очевидная простота микробов и их существование как отдельных клеток сильно посягает на наш взгляд на них как на телеологические центры жизни и как организмы с «интересами» или «их собственным благом». Многие изучающие этику могли бы отрицать, что они имеют внутреннюю ценность. Они конечно не могут рассуждать; также они не являются разумными, и при этом они не чувствуют удовольствия и боли. Таким образом, с точки зрения кантовской, сингеровской или бентамовской этики, они не имеют внутренней ценности.
Могут ли рассматриваться индивидуальные микробы как способные к волевому движению? Джоул Файнберг объясняет способность к волевому движению следующим образом:
«... простые вещи не имеют никакой способной к волевому движению жизни: никаких сознательных хотений, желаний и надежд; или стремлений и импульсов; или несознательных движений, целей и задач; или скрытых тенденций, направлений роста и естественных свершений. Интересы должны быть составлены так или иначе из волевых движений; следовательно простые вещи не имеют интересов».
Фанберг расценивает способность к волевому движению как тождественное наличию «интересов». Его определение создает наиболее ясное определение интересов, которое является независимым от способности чувствовать. Микробы не имеют желаний или надежд, но они имеют стремления и не осознанные движущие мотивы, и они конечно имеют скрытые тенденции и направление роста. Их « стремления и не осознанные движущие мотивы» легче понимать на языке микробиологов как генетически запрограммированные реакции. Они воспроизводятся, они растут в привилегированных местах и направлениях (в случае колоний), и много видов являются способными передвигаться; они плавают к питательным веществам и от химикатов, которые могли бы повреждать их и предотвратить их воспроизводство. Многие могут ощущать разрушительную радиацию в окружающей среде и отодвигаться от нее. Некоторые из них являются даже хищными и движутся к своей добыче за пищей. Таким образом, весьма вопреки популярному представлению о них как о неподвижных и простых, микробы находятся под влиянием «не осознанных движущих мотивов и целей». Мы можем таким образом думать о них как о явно имеющих «волю к жизни» (способность к волевому движению), в котором многие из них являются достаточно сложными, чтобы быть способными отодвигаться и придвигаться от вещей и к вещам, которые причиняют им вред и благо. Даже микробы, которые являются неспособными к движению, имеют тенденцию расти в направлении к благоприятным условиям окружающей среды и от вредных условий. Микробы демонстрируют, хотя и неосознанно, двигательные стремления, которые увеличивают их возможности выживания и таким образом воспроизводства. Мы можем рассматривать микробы как обладающие «интересами».
С микробами можно обращаться плохо или хорошо, так что мы можем рассматривать их как обладающие «своим собственным благом» в том смысле, что плохие условия находятся в противоречии с их интересами в борьбе за выживание, а хорошие условия помогают им достичь их неосознанного движения к размножению. Например, галофильный (буквально, «солелюбивый») микроб, который должен жить в соленой воде, может умереть, если он будет помещен в пресную воду. Ацидофил, который нуждается в кислотных условиях, чтобы расти и размножаться, будет процветать в кислотных условиях и может быть убит в щелочных условиях; таким образом, кислота хороша для ацидофила, а щелочные растворы плохи для него. В отличие от неодушевленных объектов, таких как камень, мы конечно можем определять, что хорошо и что плохо для микроба, и собирая физиологическую информацию в поле и в лаборатории, мы можем определить эти условия «хорошего» и «плохого» для любого вида микробов. Микробы, конечно, не знают, обращаются ли с ними плохо или хорошо. Это не подразумевает, что приемлемо делать вещи, которые являются плохими для них, или что они не имеют «интересов», потому что они не имеют способности чувствовать, чтобы сознательно оценить, когда с ними обращаются хорошо или плохо. Эта точка зрения — в отличие от точки зрения Роллина, который утверждает, что растения и бактерии не имеют потребностей, поскольку «нет ни малейшего доказательства того, что эти существа имеют понимание или сознание». Основываясь на этом направлении рассуждений Роллин предполагает, что протозоа (простейшие одноклеточные животные организмы) могли бы иметь некоторые рудиментарные интересы. Он доказывает, что представитель протозоа обладает некоторыми признаками сознания, потому что он «отодвигается от тех же самых вредных стимулов, что и мы или от других опасностей». Однако, как я указывал выше, многие другие микробы также обладают этим признаком; таким образом, даже согласно определению интересов Роллинса много микробов имели бы интересы. Тем не менее, смысл моего аргумента в том, что осознание или сознание не является необходимой предпосылкой для того, чтобы признать микробы как обладающие интересами даже если утверждать, что некоторые из них обладают рудиментарным сознанием.
Эдвард Джонсон проводит аналогию между деревьями и машинами и раздумывает, являются ли деревья моральными пациентами, если они не могут заботиться о том, как с ними обращаются, подобно машинам. Машина, которая хорошо смазана, функционирует должным образом; машина, которая не смазана, должна будет сломаться; поэтому масло хорошо для некоторых машин, и недостаток масла плох для них. В этом смысле, мы можем определять, что хорошо для некоторых машин, и что плохо для них; подобно микробам, мы можем определять, что плохо для машин, даже при том, что это не может быть плохо по отношению к ним. Подобно машинам и деревьям, микробы очевидно не «заботятся» о том, как с ними обращаются (они не способны чувствовать). Так имеется ли какое-либо различие между ними?
Различие между микробом и машиной состоит в том, что машины не имеют никакой цели помимо их использования людьми. Они не имеют никакого telos, независимого от замысла тех, кто создавал их. Микробы колонизировали Землю по крайней мере 3,5 миллиарда лет тому назад. Мы были здесь на протяжении возможно приблизительно 100000 лет в нашей современной форме, и поэтому микробы действовали на Земле, по крайней мере, в 10000 раз дольше чем мы. Их жизни не зависят от нас (фактически, все наоборот, мы полностью зависимы от них. Если бы они были способны сознавать, микробы могли бы задаваться вопросом, имеем ли мы какую-либо инструментальную ценность для остальной части жизни на Земле). В отличие от машин, в таком случае, микробы имеют существование, которое не является результатом человеческих потребностей; они имеют скрытые тенденции и не осознанные движущие мотивы, которые имеют происхождение, полностью независимое от людей. Таким образом, мы можем рассматривать их как обладающих своим собственным благом или интересами, которые придают им внутреннюю ценность.
При рассмотрении внутренней ценности микробов, мы должны также рассматривать вирусы. Большинство ученых согласилось бы с тем, что вирусы не могут считаться «живыми», поскольку они не могут воспроизводиться и расти без клетки хозяина; они не обладают никаким собственным генетическим аппаратом для автономного самовоспроизводства. Из-за их полной зависимости от других организмов в воспроизводстве, вирусы, казалось бы, имеют этически больше общего с машинами, чем бактерии. Подобно машинам, их функция выводится исключительно из существования других организмов, их хозяев. Однако, генетические механизмы вирусов кодируют скрытые тенденции, неосознанную цель воспроизводиться и инфицировать другие существа как средства для воспроизводства. Эти скрытые тенденции, в отличие от тенденций машин, не были сознательно разработаны их хозяевами. В этом смысле можно сказать, что их генетический механизм содержит внутри себя информацию, которая приводит к базовым признакам способности к волевому движению, согласно определению Файнберга. Таким образом, хотя и не так как бактерии, вирусы, казалось бы, разделяют некоторые общие этические признаки.
Имеют ли индивидуальные микробы моральные права? Точка Кеннета Гудпастера о том, что «ни что иное как наличие жизни» является достаточным для моральной значимости, совместима с понятием о том, что микробы имеют моральную значимость, и поскольку я утверждал, что они имеют интересы и внутреннюю ценность, мы могли бы утверждать, что они имеют права. Не будучи способным чувствовать, но обладая внутренней ценностью, микробы могут рассматриваться как моральные пациенты, и мы можем рассматривать себя как обладающие ответственностью, как моральные агенты.
Связь между наличием интересов и прав исследована Робином Эттфилдом в детальном изучении ценности деревьев. Эттфилд доказывает, что деревья имеют интересы, и поэтому может предполагаться, что они имеют права. Многие из аргументов Эттфилда в пользу деревьев применимы к микроорганизмам, как биологически с позиций отсутствия способности чувствовать, разума, способности испытывать удовольствие и боль, но обладая основными признаками способности к волевому движению, мы можем рассматривать деревья и микробы как находящиеся на одном уровне друг с другом. Эттфилд доказывает, что деревья имеют интересы на основе определения способности к волевому движению Файнберга, и что поэтому они имеют внутреннюю ценность. Гудпастер защищает моральную значимость деревьев и таким образом, как я утверждаю, путем распространения — микробов. Их взгляды противоположны анализу Файнберга, который выводит заключение, что деревья не имеют прав. Файнберг использует определение, что «существа имеют права, если, и только если, они имеют интересы, они должны приниматься во внимание, и они должны приниматься во внимание не ради чего-либо другого, но ради них самих», чтобы придти к заключению, что деревья не имеют прав, поскольку он делает заключение, что деревья не имеют интересов в первую очередь. Несоответствие между взглядами Файнберга и взглядами, представленными здесь в обсуждении Эттфилда в отношении деревьев, основано на нашем представлении о том, что деревья (и микробы, как в этом случае) все-таки имеют интересы и внутреннюю ценность в том, что они проявляют некоторые признаки способности к волевому движению. Таким образом, мы могли бы полагать, что индивидуальные микробы имеют права и являются моральными пациентами.
Подобно деревьям Эттфилда, мы можем рассматривать выведение Рутли «последнего человека» (или, что более приемлемо, «последнего лица»), чтобы исследовать наше качественное ощущение ценности микробов. Представим себе, что последний человек, оставшийся на Земле после глобального бедствия, находится в Йеллоустоунском национальном парке, и он имеет возможность уничтожить водоем, содержащий микробные общины прежде, чем он умрет. Он имеет динамитную шашку с часовым устройством и может выбрать, демонтировать ли ее или бросить ее в водоем, среду обитания для микробов. Эти теплолюбивые микробы являются потомством всей жизни на Земле, и они процветают в горячем источнике . Они могут никогда не привести к развитию интеллекта на Земле снова, и они не имеют никакой ценности для последнего человека. Неэтично ли будет уничтожить их? Я думаю, что многие люди стали бы рассматривать микробы, населяющие водоем, как имеющие свою собственную жизнь, и что это было неэтичным актом для последнего человека уничтожить их. В рамках такого ответа мы получаем некоторое ощущение того, что микробы имеют интересы, независимые от человеческих интересов, свое собственное благо, который ведет к внутренней ценности.
Концепция внутренней ценности для индивидуальных микробов имеет много практических проблем, однако в повседневном масштабе времени. Типичный микроб размером примерно в одну тысячную миллиметра в поперечине. Трудно защищать такое существо с практической точки зрения или даже заботиться о нем, но что более важно, размер индивидуальных микробов делает их жертвами ежедневного разрушения. Мы убиваем много миллиардов из них, когда мы используем отбеливатели в наших домах.
С практической точки зрения, позиция уважения ко всем индивидуальным микробам является непригодной для защиты, невозможной для осуществления без таких серьезных ограничений в человеческих движениях, что жизнь была бы невозможной. Мы поэтому немедленно сталкиваемся с невыполнимостью атомистического «почтения к жизни» Швейцера, когда это применяется к микробам. Нельзя сказать, что мы не можем рассматривать индивидуальные микробы, как обладающие внутренней ценностью, или даже как обладающие правами, но эта этическая позиция не может быть воплощена на практическом уровне. Гудпастер признал эту проблему в контексте заботы о негуманоидной жизни, и описал эту этическую позицию как «регулятивную» (в противоположность «оперативной») — этическая позиция, которую мы хотели бы принять, но которая фактически не может быть осуществлена. С микробами мы имеем крайний пример такой этической позиции. Эттфилд также признает, что даже если деревья имеют права, неизбежно, что многие должны будут быть убиты:
«Существуют, конечно, на практике, вполне достаточные основания, чтобы игнорировать интересы деревьев в большинстве ситуаций. Но это не должно делать деревья не имеющими отношения к этике». Аналогичным образом, многие индивидуальные микробы могут быть защищены, когда это возможно. Если мы имеем выбор ходить по микробному сообществу, которое растет на краю озера или идти вокруг него, чтобы защитить его, мы идем вокруг него. Существует неподатливая проблема с микробами. Мы не можем на практике уважать индивидуальные микробы. Напротив, человеческое общество было бы ужасно, если бы люди не были оперативно признанны и уважаемы как обладающие ценностью на индивидуальном уровне. Таким образом, хотя как индивидуальные люди, так и микробы обладают способностью к волевому движению и имеют «интересы» (хотя люди имеют большое число признаков, признанных Файнбергом «способностью к волевому движению»), очевидно, что независимо от того, каков наш взгляд на микробов, многие из их не могут быть защищены на индивидуальном уровне.
Существует ли внутренняя ценность в микробах, которая применяется в больших масштабах от индивидуумов до целых микробных сообществ? Часть нашего почтения к микробному миру должна, конечно, содержаться в благоговении, которое мы чувствуем в отношении самого масштаба их биогеохимических процессов и их долговечности на Земле. Микробы овладели поверхностью Земли и глубоко повлияли на нее. Как мы можем не показывать уважения к таким организмам, или считать их не имеющими внутреннюю ценность?
Убедительный аргумент в пользу внутренней ценности, которая проявляется на более холистическом уровне, был изложен Калликоттом, который приводит доводы в пользу хьюмовско-дарвиновского уважения, основанного на биоэмпатии, эмоциональном уважении, которое мы испытываем к другим видам. В пределах этой аксиологии мы можем испытывать некоторый вид «почтения» к микробам и обширному масштабу биотрансформаций, за которые они являются ответственными, и мы можем рассматривать их как обладающими ценностями ради них самих, независимых от их прагматической ценности. Сила этой формы биоцентризма или «биоуважения» — в том, что она обеспечивает общую структуру для рассмотрения микробов как имеющих внутреннюю ценность, но позволяет нам иметь дело с дилеммой нашей неспособности защитить индивидуумов. Биоуважение подразумевает внутреннюю ценность для микробов от индивидуума до масштаба сообщества.
МИКРОБЫ, ВЫЗЫВАЮЩИЕ БОЛЕЗНИ
На уникальные этические отношения между людьми и микробами сильно повлиял, возможно даже сформировал их, наш опыт болезней. Некоторые из наиболее влиятельных болезней в истории, включая Черную Смерть (чума в Европе в средние века), были вызваны бактериями. В случае Черной Смерти, убийство третьей части Европы проникло в умы почти каждого западного ребенка, как пример беспомощного состояния средневекового общества. Но даже сегодня микробы являются очень влиятельными убийцами. Так вирусы, как и бактерии, являются также ответственными за многие потенциально смертельные болезни, включая бешенство, полиомиелит и даже некоторые формы рака.
Дилемма защиты смертельных форм микробов в пределах контекста биоцентрической этики была признана микробиологом Бернардом Диксоном, который подчеркнул этически проблематичное решение относительно того, доводить ли оспу до исчезновения после высоко успешной кампании Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) по уничтожению ее в течение 1970-х годов. Решение истребить микроб представляет собой этическую головоломку, состоящую в том, можно ли последовательно отбраковывать, а особенно истреблять, организм, если мы испытываем биоцентрическое уважение к природе. Существует различие между «неизбежным» убийством микробов и целенаправленным убийством их. Убийство микробов при чистке дома неизбежно и Швейцер, хотя и не ссылаясь на микробы, определенно признавал, что почтение для жизни вовлекало неизбежное убийство более низких форм жизни.
Таким образом, с этой точки зрения, убийство микробов, порождающих болезни, подобно вырубке лесов или осушению озер. Этого можно избежать, но это делается, потому что рассматривается как инструментально полезное для некоторых людей (в случае микробов, порождающих болезни, вероятно большинства, если не всех, людей). Может ли это быть оправдано?
Некоторые порождающие смертельные болезни бактерии, типа холеры и тифа, могут убивать миллионы людей за один год. Только брюшной тиф убивает приблизительно 600000 людей в год. Животные (например, тигры) и растения (например, ядовитые грибы) могут убивать людей, но масштаб смерти, вызываемый некоторыми видами микробов, оказывает такое чрезвычайное влияние на человеческую цивилизацию, что в этих определенных обстоятельствах почти наверняка приемлемо контролировать их количества. В этом случае, я бы утверждал, что наши инструментальные соображения перевешивают внутреннюю ценность определенных микробов. Для нас, чтобы улучшить наши продолжительность и качество жизни (и очень существенно), убийство некоторых избранных микробов является приемлемым.
Вырубка дождевых лесов и осушение озер драматично воздействует на негуманоидные виды; это одна из причин, почему многие люди находят эти типы действий вызывающими возражение. Уничтожение бактерий сибирской язвы во всех больницах не будет воздействовать на остальную часть биосферы или быть вредным для других видов. Учитывая огромную инструментальную ценность, которую эта деятельность имеет для людей, убийство микробов, порождающих болезни, должно быть возможно одним из актов разрушения окружающей среды, с которым мы должны испытывать немного этических проблем. Я бы предположил, однако, что учитывая, что микробы имеют внутреннюю ценность, оно не полностью свободно от того, чтобы быть морально сомнительным. Может ли когда-либо быть приемлемым делать микробные виды исчезнувшими? Если мы считаем, что микробы имеют внутреннюю ценность, то преднамеренное истребление микробного вида, даже порождающего болезни, кажется недопустимым. Это не менее приемлемо, чем преднамеренное истребление растений. Тот факт, что вид является неприятным для нас, не обеспечивает аргумента в пользу его полного исчезновения в пределах структуры биоцентризма.
С точки зрения инструментальной ценности, доведение микроба до исчезновения также не может быть благоразумным решением. В 1977 году, после одиннадцатилетней глобальной программы вакцинации во главе с Дональдом Хендерсоном, вирус оспы был загнан в угол у последнего пациента, повара из Сомали. Это было возможно один из наиболее удивительных и успешных согласованных действий людей против смертельного микроба. Всемирная организация здравоохранения объявила, что он был устранен из мира за исключением запасов вируса, содержавшегося в пузырьках в двух учреждениях. Одним из этих мест является Центр контроля за болезнями (CDC) в Атланте (Джорджия), а другой находятся в лаборатории, известной как Вектор, за пределами Новосибирска, Сибирь.
Почему этот микроб не был доведен до исчезновения уничтожением этих остающихся запасов и таким образом предотвращением его нового появления или приобретения террористическими организациями и сомнительными государствами? Причина состоит в нашем опасении, что где-нибудь в мире будет другой источник, в настоящее время неизвестный; возможно неизвестные страны сохранили запасы вируса. Кажется, что наш страх перед оспой настолько силен, что мы не можем позволять ей уйти. Эти существующие пузырьки могли бы обеспечивать научную информацию, чтобы понять ее ядовитость и сражаться с ней, если она вновь неожиданно появится откуда-нибудь. С инструментальной точки зрения, в таком случае существуют причины препятствовать микробам становиться истребленными — как источник научной информации.