Разочарование обращением с дикими животными — обычное чувство, широко распространённое в нашем обществе. Тревога о видах, находящихся под угрозой полного истребления, возмущение традиционным управлением дикой природой возрастают. Сокращение ареалов распространения млекопитающих — в частности, волков и медведей, убедительно доказывает, что прежняя практика управления оказалась несостоятельной. Мнения об управлении дикой природой становятся всё более разнообразными, противоречивыми и дискуссионными. Однако лежащие в их основе тревоги и сомнения зачастую трудно определить: практика обращения с волками — функция широкого спектра характерных черт общества. Разрушаются ареалы обитания добычи, рост народонаселения приводит к увеличению масштабов охоты (как на хищников, так и на дичь) и захвату людьми традиционных мест обитания волков. Зачастую эти общественные явления обусловливают существующие методы управления, основанные на представлении волков как конкурентов, подлежащих контролю. Не многие факты раскрывают эту противоречивость общественных мнений так же ясно и отчётливо, как дебаты вокруг «отбраковки» — фактически, убийства — диких животных, особенно крупных хищников.

Стерилизация, по слову Пола Пэйквета, есть не что иное, как «медленный способ убийства волков».

Чтобы понять этические возможности, нам следует выделить, обнажить и исследовать проблемы, всё больше разделяющие общественное мнение по таким вопросам, как контроль популяций волков. Если мы должны всерьёз заняться благополучием млекопитающих и других форм жизни, видов и экосистем, нам следует глубже рассмотреть наши противоречия.

ПРИМЕР ЮКОНА

Систематическая отбраковка волков в Юконе — вопрос не новый. Скорее, их убийство ради человеческих выгод составляет часть современной истории Канады. В обязанности первого биолога, нанятого в Юконе в 1950-х годах, входил надзор за осуществлением широко распространённой программы уничтожения волков с помощью ядов. В то время статус волков был сведен до положения вредителей, преступников, мешающих осуществлению человеческих желаний. По современным меркам масштабы и методы этой программы просто немыслимы. Однако же и современное управление основывается в значительной мере на тех же самых положениях, что и в те времена первых биологов Юкона. Как только возникает вопрос о сосуществовании видов -центральный вопрос для многих биологов — неоспоримое превосходство отдаётся человеческой пользе. Животные считаются не более чем ресурсами, а их популяциями можно манипулировать с целью «предоставить людям их справедливую долю дикой природы».

«Управление волками» по-прежнему вызывает массу споров в Юконе. В 1997 году правительство завершило пятилетнюю программу регулирования их численности, потребовавшую уничтожения 80% волков в регионе площадью 20 000 кв. километров на юго-западе Юкона. Волков расстреливали с вертолётов или, позже, убивали, загоняя в ловушки. Такая отбраковка оправдывалась сокращением численности карибу в конкретных уязвимых стадах. Тогда, в частности, была поставлена цель не допустить сокращения поголовья стада карибу в Айшихике ниже уровня, позволявшего быстрое восстановление их популяции. Поскольку карибу являются дичью, на которую коренное население охотится ради пропитания, а также потому, что и другие охотники в данном регионе настаивали на получении своей, как они считали, «справедливой доли», тогдашнее правительство сочло, что долговременное естественное восстановление стада, длительность которого оценивалась в 20–30 лет, будет неприемлемым для местных людей.

Далеко не все поддерживают уничтожение волков, — многие выступали против. Причин этого было много — вопросы охраны природы редко бывают простыми. Были голоса, заявлявшие о важности восстановления стада в Айшихике, однако были и другие, обеспокоенные тем, что было слишком мало известно о причинах его сокращения. Третьи утверждали, что волков просто сделали козлами отпущения, а причина всех бед -неумеренная охота. Для многих критическим вопросом было то, является ли убийство волков реакцией на биологическую проблему или лечением симптомов гораздо более глубокой, человеческой.

На более поздних стадиях осуществления программы регулирования численности волков в Айшихике биологи начали испытывать методы стерилизации в качестве альтернативы отстрелу. Такие методы включают:

• обездвижение с вертолётов тех особей стаи, которые предположительно являются альфа-волками;

• перевозка их в ближайший посёлок и помещение в деревянные ящики;

• по прибытии ветеринара — анестезия и стерилизации волков либо наложением лигатуры, либо путём вазэктомии;

• помещение волков в ящики на ночь, и возвращение их на следующий день туда, где они были схвачены.

Для более эффективных связей с общественностью менеджеры приглашали газетных репортёров посмотреть их полевые действия. На трёх страницах журналист подробно сообщил, что «менеджеры диких животных» предлагают стерилизацию доминантных женских и мужских особей волчьих стай. Теоретически пары, которые не размножаются, будут всё же охранять свою территорию, но если стая перестанет расти, они будут поедать меньше оленей и карибу, особенно их телят.

Этот журналист сообщал, что стерилизация юконских волков представляла собою «всемирный переход к новой эре в управлении дикой природой». Более того, эти методы «заменят более грубый местный отстрел» и послужат надлежащим ответом на «растущее возмущение общественности». Наконец, в статье сообщался прогноз биологов о том, что «стерилизация снизит необходимую частоту проведения местных отстрелов. Это смягчит, как ей кажется, сопротивление общества и потребует меньших финансовых затрат».

Отражённая в вышеприведенных комментариях фундаментальная проблема состояла в том, что многие биологи, по всей видимости, не признавали или предпочитали игнорировать тот факт, что всякое знание включает этический компонент. Увлечённые определённого сорта «управлением дикими животными», биологи опирались на свои предубеждения. Создавая иллюзию вдумчивости, выбора, объективности, их пристрастия всё же были достаточно очевидны.

К примеру, в поддержку программы регулирования численности волков биологи Юкона ссылаются на План охраны волков Юкона, который, на их взгляд,

«... рекомендует менеджерам дикой природы не применять широкомасштабного регулирования численности популяций волков с целью восстановления уже сильно подавленных популяций копытных, а, наоборот, всячески избегать таких ситуаций. Проблема здесь будет состоять в том, чтобы найти общественно приемлемые методы, достаточные для того, чтобы увеличить численность популяций копытных, не нанося при этом вреда популяциям хищников».

Интересно, что на самом деле этот план менеджмента рекомендует следующее:

«Будущий менеджмент популяций карибу, лосей и ареалов их обитания в Юконе должен иметь непременной целью недопущение падения численности их популяций до такого уровня, который потребовал бы уменьшения количества волков. Эта ответственность менеджмента является частью «общественного доверия», которое правительство Юкона обязано защищать согласно «Закону об охране окружающей среды (Юкон)».

Совершенно ясно, что такое выборочное прочтение и трактовка плана менеджмента указывают на предвзятость и предубеждение, достаточно сильные для того, чтобы отстаивать соответствующую государственную политику и, по возможности, законодательство. И в конечном счёте, на сегодняшний день волков по-прежнему считают препятствием к осуществлению общественных желаний — товаром, которым можно манипулировать в погоне за человеческими благами.

Ознакомление общества с выбором более или менее грубых методов вмешательства в жизнь дикой природы или общественно приемлемых технологий ни в малейшей степени не ставит под вопрос, даже просто не рассматривает тенденцию индустриального общества ко всё возрастающему подавлению природы и использованию её «ресурсов». В самом деле, те положения, на которое опиралось руководство в 1950-е годы, подтверждаются с новой силой недавними высказываниями:

«Хирургическая стерилизация волков оказалась более общественно приемлемой, чем их убийство... Мы рекомендовали, чтобы контроль продуктивности всегда рассматривался в тех случаях, когда план менеджмента включает снижение численности волков ниже естественных уровней на продолжительные периоды». (Хэйес и др. «Экспериментальное снижение численности волков»).

Во-первых, заявлять, что стерилизация волков более приемлема, чем их отстрел -значит выборочно прочитывать историю. Например, в 1996 году министр охраны окружающей среды принял пятую, заключительную годовую программу ранее утверждённого правительством плана отстрела волков, пообещав при этом в заявлении министерства «разработать более осторожные методы управления во имя дикой природы». Кроме того, он сказал, что «та часть программы, которая касается стерилизации, завершится этой зимой». Для этого министра стерилизация не была приемлемой. Наоборот, он дал ясно понять, что управление дикой природой нуждается в кардинальных изменениях.

Однако после смены правительства следующий министр уже не был так уверен в том, что управление дикой природой нуждается в кардинальных изменениях. В начале 1994 года министром охраны окружающей среды стал тот самый ветеринар, который проводил стерилизацию волков. Он тоже был вполне согласен с этими насильственными методами управления.

Это разнообразие позиций показывает, что вопрос по-прежнему остаётся по меньшей мере весьма спорным. В других регионах, например, в Северной Колумбии, Консультативный Совет Мусква-Кечика счёл этот вопрос настолько противоречивым, что не нашёл возможности поддержать пионерную программу изучения стерилизации волков. Правительство провинции решило начать это исследование, однако теперь находит его действительно противоречивым.

Многие противники стерилизации волков не желают никаких «менее насильственных» методов, и уж тем более не желают осуществления планов управления, направленных на «снижение численности волков ниже естественных уровней на продолжительные периоды». Они хотят новых установок, или новых историй, которыми можно было бы руководствоваться при принятии государственных решений, — они хотят новой этики. Управление, организованное для снятия человеком урожаев — для производство мяса и предоставления людям их «справедливой доли» — существенно отличается от того, что будет организовано для сохранения, или для защиты диких животных, экосистем и биологического разнообразия.

О НАУКЕ И ОБЪЕКТИВНОСТИ

Грустная реальность, раскрывшаяся нам в Юконе, состоит в том, что наука необъективна. Мы иной раз затеваем бессмысленные дискуссии — это бывает тогда, когда мы вводим вместо определений дихотомии. Вероятно, другое видение этого определения — это континуум, в котором чья-нибудь работа может быть более или менее объективной. Принципы справедливости, фальсификации, экспертных оценок действительно помогают науке делать моментальные снимки реальности. Однако, главное здесь именно в том, что это получаются только маленькие снимки: многое остаётся непознанным и неопределённым. Часто наш этический выбор обрамляется и определяется тем, что мы знаем. В примере с Юконом биологи и менеджеры предпочли выразить дискуссию в терминах того, что им известно — практики контроля численности волков, которая является «более» или «менее» насильственной, то есть в «большей» или «меньшей» степени вторгается в природу.

Даже традиционные аргументы в пользу благополучия животных основаны на знаниях, зачастую на способности ощущать. Например, животные испытывают боль — это мы как будто бы знаем — и мы обязаны минимизировать их боль и страдания; поэтому мы должны поступать таким образом, чтобы избежать действий, причиняющих животным боль. Короче говоря, чаще всего мы оперируем в рамках этики, основанной на эпистемологии.

Если наука не абсолютно объективна, то важно понять, как может она -преднамеренно или скрыто — ограничивать этический выбор, а также как она базируется на действующих ценностях и установках профессионалов. Вернёмся к программе регулирования численности волков в Юконе.

Биологи, отвечающие за «управление дикой природой» были центральным звеном в общественном обсуждении проблемы отстрела волков. Поскольку их задача -задействовать государственные политические решения, они, естественно, придерживаются тех идей и установлений, на которых основывается представление этих решений общественности, а потом и их внедрение. Они формируют также и имидж государственной политики посредством стратегических кампаний связей с общественностью, как мы уже видели выше. В этом смысле, как утверждает Уилл Райт, «научное знание узаконивает научное общество».

Один биолог сделал проницательное замечание во время планирования отстрела волков в Айшихике: «Есть два варианта: интенсивно управлять или предоставить всё на волю природы. Можно обосновать любой из них». С точки зрения науки, были возможны две альтернативы: вмешаться в экосистему, уничтожив волков и наблюдать последствия, или предоставить ей свободу сокращать популяции, а затем их возрождать без всякого человеческого участия, и опять-таки наблюдать последствия. Тот же биолог далее сказал, что «общество Юкона предпочитает интенсивное управление этим стадом». А его коллега добавил: «В Айшихике мы должны обратиться к государственной политике и придумать что-нибудь научное, с набором гипотез и их альтернатив». В этом месте наука и этика становятся неотделимы друг от друга, и мы начинаем становиться — обретать убеждения посредством того, что мы готовы обнаружить, и, следовательно, посредством того, что мы уже знаем. Вот это — те ключевые моменты, которые мы будем развивать в дальнейшем в данной работе.

Насколько люди Юкона предпочитали интенсивное управление — вопрос весьма спорный, однако же, действительно, существовал определённый уровень общественной поддержки уничтожения волков. Тогдашнее правительство и некоторые биологи реагировали именно на эти требования, озвученные частью населения. И всё же сказать, что отстрел волков был просто ответом менеджеров на желание общества, — значит сильно недооценить всю сложность этих взаимоотношений. Они получили образование биологов диких животных, и легко было видеть их энтузиазм по отношению к традиционной науке, или, как называет её Кюн, «нормальной науке». Она коренилась в высказанном Бэконом ещё в семнадцатом веке кредо — «секреты природы полнее раскрываются под воздействием искусства, чем когда они свободно идут своим чередом» — и была готовым одобрением и признанием экспериментального вмешательства. Биологи часто ощущают потребность «поработать» с экспериментальными популяциями, так же как менеджеры часто ощущают потребность управлять. И то, и другое самоочевидно и не требует утверждения.

Несмотря на это, как уже отмечалось выше, вовсе не доказано, что новая наука об управлении дикими животными основывается на положениях, принципиально отличных от тех, которыми руководствовались пионеры-биологи Юкона. Регулирование численности волков нынче облачено в «респектабельные одежды» науки и «объективность» эксперимента. К сожалению, эта предполагаемая респектабельность маскирует серьёзную философскую подоплёку. К примеру, интересно отметить, что до 2003 года не рассматривался вариант пассивного мониторинга естественного упадка и/или возрождения популяций карибу и волков. Как-никак, мы ведь редко проводим этот эксперимент. Мы могли бы также спросить, какими вариантами этического выбора руководствуется наше общество и его лидеры, принимающие решения, когда наши представления базируются на наблюдении «искажённой» природы, природы, подвергающейся вмешательству человека. С другой стороны, какими вариантами выбора мы располагали бы, если бы наши исследования начались бы так же, как и у тех наблюдателей медведей гризли и волков, что были описаны нами в начале этой дискуссии? Их наблюдение не было назойливым и бесцеремонным. Медведи и волки были предметом их уважения, интереса и любознательности, а не объектами науки, контроля и регулирования или человеческого господства.

Конечно, случайное наблюдение медведей или иных видов со склона холма недостаточно для того, чтобы сделать выбор или принять решение, однако оно является хорошей иллюстрацией основы других философских рамок — это как раз и есть ключевой момент. Незаметное наблюдение животных или мониторинг циклов популяций с минимальным человеческим вмешательством базируются на особых положениях и ценностях. Эти ценности отличаются от убеждения в том, что мы имеем моральное и политическое право управлять и манипулировать популяциями диких животных, бесцеремонно вмешиваясь в их условия существования. Понятно, что знания, с которыми мы должны работать, зависят от задаваемых нами вопросов. Как отмечают Чини и Вестон, мир не может быть познан полностью, — мы можем узнать только отдельные его части, зависящие от направления наших исследований. В конечном счёте эти вопросы зависят от наших ценностей — нашей этики, поэтому и все наши знания зависят от ценностей и основаны на этике. Когда мы действуем в другой системе ценностей, мы узнаём другие вещи и рассказываем другие истории.

Наши системы знаний основаны на этическом выборе, — делаем ли мы его осознанно или нет. Эпистемология зависит от ценностей, а не наоборот. Если это так, то априорной обязанностью любого учёного является рассмотрение того, как он должен подойти к изучению мира в своём поиске знаний; каков этически предпочтительный подход к науке? Это — радикальный сдвиг и для самой этики. Вместо того, чтобы искать подходящие знания для обрамления этического спора, следует считать этику первичной, — именно она открывает путь к знанию.

Акцентируя внимание на этике, мы пытаемся выяснить, что в этом мире требует практического уважения. Основываясь на работах Тома Бэрча и Чини и Вестона, мы полагаем, что этот открытый, неограниченный вопрос требует такого же ничем не ограниченного, всеобъемлющего рассмотрения всего без исключения — насколько это для нас возможно. Бэрч называет это «универсальным рассмотрением», в то время как «нынче считаются ценными другие, даже если мы пока что не знаем, почему или насколько, пока не доказано обратное». Такая точка зрения предполагает некие обязательства. Как утверждают Чини и Вестон, «универсальное рассмотрение требует, чтобы мы не только расширили границы полезности сомнений, но и активно перенесли это положение, так сказать, на все существа, которых мы до сих пор исключали или обесценивали». Чрезвычайно важным для этого требования будет наша попытка понять, как нам следует относиться к тому, что мы уважаем.

То, что мы должны относиться к другим существам с уважением, и что знание основано на этике, — отнюдь не ново. Многие традиционные методы познания резко отличаются от доминирующей науки Запада; это касается и коренных жителей Юкона. Мы не можем полностью объяснить их культурные традиции; они должны будут сделать это сами. Однако мы можем прокомментировать наши собственные ощущения и соображения, возникшие в процессе работы с коллегами-аборигенами. Эти легенды, истории и рефлексии местных коренных жителей были для нас зеркалом, отражавшим наши собственные культурные традиции. Особенно интересовал нас вопрос о рамках, созданных нашей культурой для организации знаний — наша тенденция отделять этические, эмоциональные и духовные знания от «чистой» науки.

Западный подход к науке — её разделение на отдельные, не связанные между собою части и отнесение их к разным дисциплинам — противоположен традиционным способам познания аборигенов, отдающих должное этическим аспектам. Эту противоположность убедительно раскрыла Луиз Профейт в своём ответе на вопрос о «правдивости» историй, рассказываемых её народом. Она применила термин народа Северных Татчонов (tie an oh klee-ah-no). Этот термин трудно перевести; говорят, что он значит нечто вроде «истинно правдивый», «ответственно правдивый», «соответствующий тому, во что ты веришь», «что хорошо тебе и твоему сообществу», «звенящие истиной для всеобщего благополучия».

Циникам нетрудно указать на сомнительные обычаи в отношении окружающей среды — пожалуй, даже неразумные — отдельных коренных жителей и их сообществ, чтобы подорвать доверие к ним. Однако мы рискуем спутать моральную противоречивость с моральными возможностями, содержащимися в богатых культурных традициях. Мы все непоследовательны и противоречивы. Как сказал Арне Нейс, «Непротиворечивость — это высокий идеал. И вы достигнете его, лишь когда умрёте — и не раньше». Однако мы можем обойти эти очевидные противоречия и миновать разрыв наших культур, создав вместе с нашими коллегами-аборигенами новые возможности для охраны природы. Это, наверное, потребует некоторого великодушия и благородства сердца и ума.

Здесь очевидны рамки эпистемологии, имеющей изначально этический аспект. Или, в другой формулировке, данной Кэрол Джедз: «У нас никогда не было бы предмета, именуемого этикой охраны природы: это просто часть всей истории». В другой беседе она снова подтвердила вывод о том, что наука не была отдельной сущностью, а тоже только частью всей истории. Кажется, наша аргументация в пользу этически обоснованной эпистемологии может быть просто попыткой возродить понимание того, чего никогда не теряли многие традиционные древние культуры коренных народов.

Если все знания основаны на этике, и если, при отсутствии доказательств обратного, все существа заслуживают внимания, как же тогда нам следует подходить к изучению тех из них, которых мы уважаем? Во-первых, идея о всеобщем этическом отношении начинает создавать новые способы видения мира. Теперь имеет значение то, как мы создаём или возрождаем мир. Мы уже не можем быть сторонними или безразличными наблюдателями — здесь мы тоже становимся кем-то в зависимости от того, что мы знаем. Однако другим кем-то. И наша культура науки, и уж, конечно, наше общество будут поняты иначе, если мы изменим свою этику.

Этически обоснованные эпистемологии связаны с правильными взаимоотношениями, — а правильные взаимоотношения возникают из внимательности, заботливости. Если мы заботливы и уважительны, мы действуем вежливо и обходительно, соблюдая правила этикета, — это касается не только людей, но и вообще всего живого. Луиз Профейт, Советник по наследию коренных народов, когда её спрашивают об этике, подчёркивает именно это. Она считает, что этика — «это то, что мы делаем, чтобы облагородить себя». В таком случае этика — это не просто набор идей; она также перформативна. Что мы делаем, как мы действуем, выбираемые нами методы исследований — всё это имеет значение. Олдо Леопольд, которого многие считают отцом управления дикой природой, тоже хорошо это знал. В своём знаменитом эссе «Думая, как гора» он вспоминает, что чувствовал в тот день, когда увидел умирающего волка. Это были переживания, изменившие всю его жизнь: «Мы добрались до старой волчицы как раз вовремя, чтобы увидеть, как яростный зелёный огонь умирает в её глазах. Я понял тогда и с тех пор уже всегда знал, что в этих глазах было для меня что-то новое — что-то, известное только ей и горе. Я был тогда молод, полон охотничьего зуда; я думал, что чем меньше волков, — тем больше оленей; полное отсутствие волков — рай для охотников. Но, раз увидев, как умирает этот зелёный огонь, я ощутил, что ни волк, ни гора с этим мнением не согласны». Убийство этой волчицы никого не облагораживало, и Леопольд это остро почувствовал.

Вернёмся на минутку к Юкону. Очень трудно представить себе, как убийство 80% волков с помощью вертолёта в регионе площадью 20 000 квадратных километров могло считаться уважительным по отношению к природе, или стерилизация доминантных пар в стае — разумной мерой. Люди, особенно учёные, не склонны разговаривать на эту тему. Однако старейшина племени тлингит Гарри Морис, выступая на совещании перед началом отстрела волков, предоставил тем, кто готов был его слушать, массу информации к размышлению Он напомнил нам, что его народ иногда действительно убивает волков, что это — часть его культуры, «но их нельзя унижать, нельзя оставлять их в дураках». По мнению мистера Морриса, правильные взаимоотношения — это вопрос правильного поведения.

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЙ

Вот что имеет критическое значение: хорошая наука базируется на хорошей этике. Важно то, что делают учёные: это имеет этическое значение. Общество уже не позволяет учёным ретироваться за фасад «неинтересного» или «объективного». Непонимание глубинных, основополагающих вопросов может сделать ответ учёного на некий вопрос ошибкой категории: на философский вопрос даётся ответ с помощью научной информации. Если мы можем доказать, что регулирование численности волков способствует развитию популяций копытных, то из этого вовсе не следует, что мы должны это делать. Что мы должны делать, — вовсе не вопрос науки. Но если пойти несколько глубже, то мы обнаружим — хотим мы этого или нет — что наша наука опирается на этические решения. Этика, то есть то, как мы относимся к миру, первична, и она формирует наши знания. Она формирует те истории, что рассказывают нам учёные.

Один расстроенный специалист по дикой природе, осознавший эту проблему, как-то заметил: «Попробуйте сделать вот что: спросите вашего местного биолога -специалиста по диким животным, что он делает для вас с долларами от ваших налогов. Он разразится тирадой о плане исследований, матричных моделях, системах координат и т.д.» И добавляет: «Обычный человек онемеет от всего этого, интересуясь только, что ДВИЖЕТ всем этим?». Вот тут-то и зарыта собака. В самом деле, что двигает науку, служащую охране природы? Обществу небезразличен этот вопрос, и общество заботят «правильные» взаимоотношения и «хорошее» поведение. Ответ на необходимость этически обоснованной науки и общественную обеспокоенность потребует кое-что учесть.

Во-первых, учёные должны серьёзно отнестись к этике. Этика — не роскошь и не излишество; она — фундаментальный императив. Отдельный учёный много чего может сделать, однако природоохранная этика — динамичное, широкое новое поле исследований. Мы предлагаем учёным создавать союзы с этиками. Такое сотрудничество признаёт междисциплинарный характер вопросов охраны природы, и обе эти сферы обогатятся благодаря ему. И тогда мы сможем начать воссоединение нашей работы в одну цельную, последовательную историю.

Во-вторых, существует путаница в отношении того, что такое этика. Так же, как объективность и субъективность, её трудно определить однозначно. Иногда этикой называют предписанные правила или кодекс поведения. А иной раз под этикой понимают процесс исследования с менее предписываемыми результатами. Опять же, можно считать эти взгляды полярными. Мы придерживаемся той точки зрения, что этика охраны природы — молодая дисциплина, быстро развивающаяся и эволюционирующая. По этой причине мы не намерены здесь давать прописи или пропагандировать свою собственную этику. Мы позиционируем себя ближе к действенному концу континуума «кодекс-процесс» и горячо призываем учёных принять участие в этом процессе.

В-третьих, нам всё равно придётся принимать трудные решения, но мы подойдём к ним иначе, если признаем с самого начала, что все знания зависят от этики, а затем серьёзно рассмотрим этический аспект. Совершенно новый круг знаний и этических действий станет нам доступен, если мы, к примеру, начнём с принципа всеобщего уважения. Возможно, нам больше понравиться начать с незаметного наблюдения за медведями гризли и волками, вместо того, чтобы досаждать им своими экспериментами. Или, быть может, мы предпочтём работать от имени дикой природы, а не оптимизировать урожай, то есть охотничью добычу. Кроме того, мы можем удвоить свои усилия, чтобы понять, как нам наилучшим образом жить рядом и в ладу с дикими животными, в условиях, которые Мери Мидгли называет смешанными сообществами, создавая коридоры, буферные зоны дикой природы, принимая меры для снижения конфликтов, считая это своей обязанностью. Последнее резко отличается от позиции тех, кто считает, что современные человеческие сообщества не могут сосуществовать с волками, не регулируя численность их популяции, как в случае с волками Миннесоты, — «чем раньше начать контроль, тем легче и дешевле он будет». Наконец, некоторые неприятные действия могут оказаться оправданными в определённом контексте. А если так, то эти действия можно будет осуществлять более деликатно и уважительно.

В-четвёртых, этический подход не просто объективен — в нём всегда есть более субъективные и эмоциональные компоненты. Тем из вас, кому приходит в голову эта мысль, мы хотим сказать, что сам этот акт уже является эмоциональной реакцией. Обращаться к этим эмоциональным аспектам нашей жизни — значит быть человеком. Задумайтесь на минутку о том, что заставляет людей делать карьеру в науке. Радость теоретического моделирования динамики популяций? Или естественная симпатия к природному миру, любовь к естествознанию, страстная привязанность к месту, где вы живёте, забота о нём? Как сказал глубокоуважаемый норвежский философ Арне Нейс: «Разумность, характерная для общества знания, весьма ограниченного свойства, — это мелкая, ничтожная разумность, которая не задаётся вопросом о том, каковы наши фундаментальные приоритеты и ценности как человеческих существ. Эта разумность утратила видение цели, сосредоточившись лишь на средствах. Реален ли конфликт между эмоцией и разумом? И разве не воображение и эмоции направляют действия учёных?»

Именно в этой мелкой рациональности мы погрязаем, когда допускаем, чтобы наши споры смещались от вопросов о глубинных приоритетах к вопросам методологии -о том, больше ли или меньше мы вторгаемся в природу своими действиями. Леопольд сказал об этом несколько иначе: «Не могу себе представить, что этичное отношение к земле может существовать без любви, почитания и любования ею с высочайшей оценкой всех её благ. Под оценкой я пониманию нечто значительно более широкое, чем простую экономическую стоимость; я имею в виду ценность в её философском смысле».

Нейс, Леопольд, мы сами и многие цитируемые нами авторы считают, что этика сводится, главным образом, к заботе — к заботе о тех, кто нуждается в нашей заботе и уважении, и к вопросу о том, как нам следует вести себя в отношении таких существ. В конце концов, ведь мы заботимся о тех, кого мы любим, а тот, кто любит, знает о предмете своей любви то, чего другие знать не могут. «Любовь, по существу, это способ познания, но её динамика противоположна обычным моделям. Любовь приходит первой, и именно она открывает возможности». Вы провозглашаете то, что вам небезразлично, о чём вы заботитесь, не ради «приятности», — вас побуждает к этому честность и искренность.

Пропагандируя важность чувств, заботы, любви для эпистемологии, мы сталкиваемся с одним из затруднений современной экологической науки, а именно: как нам объяснить наличие явных признаков сознания, заботы и эмпатии в животных, не впадая в «ереси» антропоморфизма или антропоцентризма? В старании избежать первого современная биология часто впадает в догматизм второго. Однако в чём, собственно, проблема с антропоморфизмом? Быть может, это всего лишь ярлык, которым слишком часто злоупотребляют те, кто хочет видеть мир «объективно», то есть полностью пренебрегая существами, желающими вести в нём более сокровенную жизнь, иметь более глубокую связь с ним? Мы часто видим мир глазами других — своих друзей, своей семьи, своих любимых. Это один из способов, который даёт нам возможность понять их. Тут, нам кажется, остаётся всего один короткий шаг до того, чтобы видеть мир глазами других существ, не только людей.

Конечно, просветительские тексты типа «поговорим о среднем классе, медведях и утках» можно критиковать. В конце концов, мы не стараемся просто спроецировать наши человеческие чувства и поведение на животных. И всё же, как нам понимать слова Леопольда о зелёном огне, догорающем в глазах умирающей волчицы? Как нам оценить заботливое поведение животных, помогающих и защищающих друг друга, как это описывает Франс де Вааль? Более современная книга Барбары Гоуди «Белая кость» -художественный рассказ, написанный от имени слона, пробуждает понимание, доверие и искреннюю симпатию. Уже явно пришла пора преодолеть наше чисто рефлекторное отрицание антропоморфизма.

В-пятых, необходимо предварять все научные отчёты рассмотрением этики проекта. К примеру, какими соображениями руководствовался автор при выборе направления исследования? Как его методы учитывали интересы существ природного мира? Давайте разберёмся в наших глубинных взглядах — в наших основах. Это не какая-то фантастическая мечта или каприз — это уже делается сейчас. Раскрытие соображений делает их частью текущего разговора об охране природы. Такое раскрытие напоминает нам, что все положения того или иного исследования должны быть обдуманы, рассмотрены, подтверждены, иной раз пересмотрены, — но их никогда нельзя принимать как данность. Кроме того, это предварительное этическое рассмотрение помогает подготовить защитников, которые смогут принять участие в процессах, происходящих всякий раз, когда предложения по охране природы начинают жить в конкретном контексте. Наше предложение касается также и лидерства. Сможем ли мы, настойчиво декларируя и обсуждая наши соображения и положения, убедить больше «менеджеров по ресурсам» поступать так же — раскрывать свои соображения, делая их явными, и связывать свои знания с этическими предпосылками?

Наконец, этика постоянно эволюционирует, ей свойственны динамичность и плюрализм. Если мы не исчерпали ещё всех возможностей познания и этических взаимоотношений, то этическое открытие возможно. Этика тоже важна. Мы призываем учёных и менеджеров помещать всё, что они делают, в контекст этики, а потом проводить 25% своего времени в размышлениях об этических аспектах их работы и их описании — в каждом отдельном проекте.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ
ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Наука не всегда милостива к нам: мы все зависим от последствий её деятельности. Создание атомной бомбы имело и этические аспекты, помимо «доброй науки», привлечённой для осуществления этого проекта. Неразрешённые моральные проблемы продолжаются оставаться в центре любого спора об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Многие убеждены, что создание атомной бомбы — разрушительный, пагубный шаг, и полученное при этом знание является «ответственно правдивым» и не «звенит правдой для благополучия каждого».

Мы заявляем, что на учёных лежит обязанность постоянно расширять диапазон возможностей — возможностей, базирующихся на этических соображениях.

Новые технологии, методы, техника занимают своё место в жизни. Так же, как ядерное оружие, они продолжают жить своей собственной жизнью. Однако, следует ли нам развивать опасные, пагубные технологии? Должны ли мы в этом самом Юконе продолжать опыты со стерилизацией волков? Можно ли этически обосновать стерилизацию вместе со всеми положениями и предпосылками менеджеров? Мы полагаем — нет, ни в Юконе, ни и в любом другом месте.

Сообщества, вовлечённые в различные спорные, сомнительные действия, такие как регулирование численности волков, могут быть чрезвычайно ограниченными и консервативными. Они могут быть нетерпимыми к «аутсайдерам», причём до такой степени, что нежелательны даже пришельцы из местности, что расположена за пару сотен км дальше по дороге. Однако граждане несут всё же определённую ответственность перед «аутсайдерами», которых зачастую не представляют справедливо. Имевший место прецедент или разработанный новый метод с готовностью экспортируются из одного сообщества в другое, и мы все оказываемся пострадавшими — и люди, и животные. Мы считаем, что учёные обязаны сопротивляться этой тенденции к ограниченности и местничеству.

Наконец, редакторы специальных журналов тоже имеют особую обязанность. Как отмечает Скотт Джилберт, редакторы занимают стратегические позиции, контролируя доступ на страницы изданий. Они могут ускорить развитие экологических полевых исследований, требуя от авторов участия в этических обзорах своей работы. Этим подходом мы вовсе не предлагаем ввести цензуру или заранее установленные этические предписания. Мы предлагаем, чтобы журналы вовлекали исследователей в процесс этики.

ЭПИЛОГ

От политического руководства многое зависит. После правительства Партии Юкона, развязавшего уничтожении волков, к власти пришла Новая демократическая партия.

Принимая пятый и последний год программы предыдущего правительства, тогдашний министр возобновляемых ресурсов Эрик Фэйрклу пообещал в своём министерском обращении 1996 года «разработать более осторожные методы менеджмента для диких животных». И добавил, что «программа стерилизации завершится этой зимой».

Кроме того, в объявлении вакансии на должность помощника заместителя министра говорилось, что «было бы желательно, чтобы кандидат обладал знанием этики охраны природы». Здесь мы видим начало изменения взглядов менеджмента.