Для примера, — фермер-собственник определяет судьбу собственной коровы, отправляя её на мясокомбинат, но, согласно положениям Конвенции, не имеет права отправить на мясокомбинат всех представителей вида, если даже потенциально приобретёт право собственности на всех этих представителей поштучно.
«Конвенция о биологическом разнообразии», с одной стороны, провозглашает суверенное право государств на определение судьбы биологических ресурсов, в частности их штучных представителей, с другой стороны — тут же ограничивает это право, в основе отрицая «право собственности» на биологические виды в целом.
Это ограничение не должно в принципе иметь исключения. По нашему мнению тотальный запрет на действия, ведущие к исчезновению биологического вида, в логической конструкции в корне исключает существенный атрибут права собственности на биологический вид. Фактически биологический вид получает юридически обозначенное «право на жизнь» и перестаёт быть собственностью так же, как перестаёт быть собственностью человек при отмене рабства.
Ключ к пониманию сути этой конструкции можно попытаться обнаружить в теории правосубъектности. Не смотря на то, что тема правосубъектности остаётся одной из самых туманных и противоречивых в правовой науке (2), дело не столь безнадёжно, если использовать метод аналогий. Для этого можно провести параллель между правовым статусом новорожденного ребёнка и правовым статусом биологических видов.
Говоря о правовом статусе биологических видов, что необычно, мы в качестве гипотезы сейчас определяем биологические виды (а также популяции и породы) как потенциальных носителей правосубъектности. То есть, обозначаем для биологических видов возможность иметь такие же права, какие от рождения имеет каждый человек согласно нормам Конституции (5). В доказательство мы попытаемся показать, что сама правовая практика, обгоняя теорию под давлением собственных потребностей, незаметно развивается в сторону восприятия биологических видов в качестве носителей естественных прав. Далее попытаемся сформировать некоторую правовую модель, в которой реализуемся этот статус, и покажем, что она не противоречива и, возможно, достойна практического испытания.
Конечно, данная тема весьма сложна для её всестороннего анализа в рамках одной небольшой публикации. Однако пока мы ограничимся постановками нескольких взаимоувязанных проблем и обозначим пути их решения, всё это — с надеждой привлечь к этому внимание заинтересованных специалистов.
Сразу возникает вопрос «зачем»?
Дело в том, что явное правовое обозначение правосубъектности биологических видов способно эффективно подключить систему гражданской отрасли права к защите жизненных прав и роли биологических видов в коммунальных процессах их сосуществования на планете. Не следует думать, что это совершенно нечто новое для правовой практики. Можно заметить, что сейчас фактически отдельные нормы гражданского законодательства переписываются заново для защиты жизненных, в том числе имущественных интересов биологических видов, только с использованием иных дефиниций. Например, аналогией нормы Гражданского кодекса, устанавливающей необходимость восполнения материально ущерба истцу, выглядят попытки законодателя выстроить систему «восполнения ущерба окружающей природной среде» со стороны физических лиц и хозяйствующих субъектов (15). И там и там «ущерб» получает конкретную стоимостную оценку. В этой связи кажется нерациональным дублировать Гражданский кодекс в самом примитивном варианте отдельно для защиты прав биологических видов. Проще объявить биологический вид субъектом гражданского права. Как это не покажется странным, но это именно те самые гражданские права, которые относятся к имуществу биологических видов. И в правовой тенденции демократические принципы государственного устройства под давлением практики распространяются не только на социальное бытие человека, но и на весь конгломерат биологических видов, включающий разумного человека в качестве равноправного элемента, что в связи с нынешними возможностями антропогенного вмешательства является жизненно необходимым для нетупиковой эволюции жизни на планете.
Рассмотрение проблемы усложняется её междисциплинарным характером. При попытках обсудить эту тему юристы с удивлением просят показать целиком хотя бы одну популяцию, а биологи заявляют, что животные для хранения имущества элементарно не имеют ни карманов, ни сараев.
О каком же «имуществе биологических видов» может идти речь?
Если пристальнее вглядеться, то некоторые биологические виды обладают огромными материальными ценностями, — по сути, экономическими активами. Поскольку биологические популяции вынуждены обеспечивать жизненные потребности друг друга в биотопах, то каждая популяция «жертвует» своей частью для процветания соседних видов. Эта отторгаемая часть составляет своеобразное имущество популяции. Например, промышленные уловы рыб, превращаясь в продукты питания для человека, приобретают конкретную рыночную стоимостную оценку. Этот имущественный продукт произведён «трудовыми» усилиями популяции. В отличие от полезного ископаемого, не имеющего «автора» или произведённого только путём разрядки хаоса, получение биологического продукта связано иногда с весьма напряжённой организационно-системной работой некоторого составного субъекта — популяции, который современная наука лишь совсем недавно научилась различать с точностью, достаточной для его юридического обозначения. Более того, человек считает себя в праве изымать части популяций по собственному усмотрению, устанавливая, например, квоты на вылов императивными нормами права. Насколько значительно эти императивные нормы отличаются, например, от императивных норм налогового законодательства? И там и там мы обнаружим много одинаковых посылок, функций и принципов. Не следует ли из этого, что популяции иногда неявно обременены подобием налогов, и в процессе хозяйственной деятельности несут конкретный имущественный ущерб от конкретных физических и юридических лиц? При этом правовая защита популяций сейчас фактически использует некоторую легитимную компиляцию права (7,8,11,12) — в сравнении составляющую примитивный эрзац развитых правовых систем, защищающих жизненные интересы и естественные права человека.
Вполне очевидно, что практическая потребность в качественно иных формах охраны живой природы всё более осознаются законодателем, что отражается в самом возникновении понятия «защиты биологического разнообразия» и провозглашении её общенациональной значимости.
В развитии современного экологического права можно усмотреть тенденцию к обозначению естественных прав биологических видов, что следует обсудить подробнее.
Анализ показывает, что права человека, закреплённые в конституциях государств, можно разделить на две категории. К первой категории можно отнести такие «естественные права», которые присущи человеку как индивиду ближе к полюсу его биологической природы, а к другой категории — естественные права, которые соответствуют, скорее, защите прав личности и личного достоинства в сфере социального и духовного бытия.
Так, например, право на жизнь и жилище — защищает индивида независимо от его личностного содержания, а право на образование, свободу совести направлено на охрану «разумного», личностного содержания человека.
Для живой природы защита личностного содержания почти не актуальна на столько же, насколько она не актуальна для новорожденного ребёнка, которому ничем не может помочь, например, норма, защищающая свободу совести. Но право на жизнь, которое камуфлируется в термине «защита биологического разнообразия», юридически значимо. Аналогично право на жилище и его неприкосновенность, камуфлируется в термине «защита критических мест обитания» для биологических видов. Право на свободное перемещение для человека, в аналогии соответствует нормам, защищающим популяции, которые совершают трансграничные миграции.
Вполне очевидно, что «личностные» права могут быть реализованы лишь дееспособным человеком. Недееспособный человек (новорожденный ребёнок) в этих «личностных» правах потребности фактически не испытывает до достижения определённого возраста, но пользуется «индивидуальными» правами фактически даже до момента собственного рождения.
Теория права утверждает, что ребёнок является субъектом права независимо от дееспособности, которую он «заимствует» у опекунов (родителей) до достижения определённого возраста (2). Однако смысл этого «заимствования» никем не рассматривался в связи с кажущейся очевидностью дефиниции. Здесь стоит обратить внимание, что в этом «заимствовании» могут скрываться многие логические противоречия. Не всякий признак можно «позаимствовать». Невозможно, например, позаимствовать белый цвет нашей рубашки без «заимствования» самой рубашки. Соответственно, невозможно «позаимствовать» дееспособность опекуна, являющееся неотъемлемой частью его личностного содержания без «заимствования» самой личности, что сделать в принципе невозможно.
Дело в том, что новорожденный ребёнок сам по себе не является субъектом права до достижения совершеннолетия, поскольку в природе отсутствует технический механизм заимствования дееспособности опекуна. Поэтому правильнее рассматривать конгломерат ребёнка и его опекуна в качестве целого субъекта права. Здесь мы имеем дело с т.н. «составным субъектом права», который по конструкции напоминает обыкновенное юридическое лицо.
Если признать справедливость подобной конструкции, то открывается возможность аналогичного использования самого принципа для обозначения конгломерата недееспособного биологического вида, его дееспособного опекуна — физического или юридического лица в качестве холического составного субъекта права.
Фактически юридическая конструкция «биологический вид — опекун» тоже реализована. Всевозможные егерские службы или рыбинспекции осуществляют опекунские функции для биологических видов, как представители государства. В аналогии — это опекунские комиссии, которые со стороны государства заботятся о правах детей, и которые способны защитить детей даже от недобросовестных родителей.
Необходимо ли тогда что-либо менять в этой ситуации?
Несомненно, поскольку в опеке биологических видов ни в коем случае не должно быть никакой монополии. Государство, присваивая себе исключительное право защиты окружающей среды, конечно, может защитить биологические виды от кого угодно, кроме самого себя. Монополия неизбежно и автоматически порождает явления бюрократии и коррупцию, что делает только государственную охрану природы крайне неэффективной. Однако поскольку биологические виды не имеют дееспособных родителей, демонополизировать природоохранную функцию на первый взгляд представляется затруднительным.
Единственный выход, который видится в данной ситуации, состоит в формировании системы профессионального и возмездного опекунства дееспособных субъектов права. В этой схеме общественные или компетентные научные организации наряду с государственными, принимая на себя заботу об имущественных правах популяций, по сути формируя каждый — своё составное «экологическое лицо», включающее биологический вид в качестве основного элемента, в виде платы должны получать часть средств, компенсирующих ущерб популяции со стороны третьих лиц. Основная же часть компенсации, которая определяется, например, по претензии или по решению суда, должна поступать в фонд поддержания численности конкретной популяции или их обозначенной группы. Поступая в специализированный фонд конкретной популяции, эта основная часть средств должна быть израсходована на мероприятия по поддержанию численности данной популяции или нескольких взаимосвязанных популяций. Для этого на конкурсной основе экологические комиссии, в число которых должны входить не только представители государства (а также специалисты общественных и научных организаций), определяют наиболее эффективные проекты восстановления численности и обеспечения жизнедеятельности популяций.
Ключевым моментом в данном случае является то обстоятельство, что биологические виды становятся не только субъектами права, но и собственниками таких активов, которые способны обеспечить самую эффективную правовую защиту конкретного субъекта права.
Обозначение правосубъектности биологических видов и популяций наделяет их гражданскими правами и включает развитой механизм правовой защиты. И не только имущественных интересов, если популяция понесла ущерб. Если этот ущерб субъекту права необратим, то включается, например, уголовное законодательство по факту геноцида. (Например — истребление осетровых рыб в бассейне Волги) Это — в перспективе, которая пока сильно отличается от нынешней практики, когда интересы биологических видов фактически и сколько-нибудь действенно защищает только административное и в меньшей степени уголовное право (6,16).
Можно заметить, что предлагаемая схема диаметрально противоположна современной схеме взимания платы за пользование биологическими ресурсами и восполнения ущерба окружающей среде со стороны хозяйствующих субъектов. Ныне эти средства в большей части централизуются на федеральном уровне. Попытки передачи этих средств в региональные и местные бюджеты также не обнаружили достаточной эффективности. Наше предложение состоит в том, чтобы вовсе исключить централизацию тех средств, которые соответствуют размерам ущерба биологическим видам, в бюджетах любого уровня, но объявить эти средства собственностью конкретных «экологических субъектов» права. А затем использовать накопленные финансы в реализации конкурсных проектов поддержания численности конкретных популяций.
Конечно, можно предвидеть массу вопросов и возражений по поводу предлагаемой схемы охраны «биологического разнообразия». Однако сейчас наша скромная цель как раз в том и состояла, чтобы, во-первых, обнаружить эти вопросы и возражения, во-вторых, показать, что право развивается в обозначенном направлении независимо от этих вопросов и возражений, в-третьих, — попытаться назвать вещи своими именами, поставив знак равенства между «охраной биологического разнообразия» и «естественным правом на жизнь» для биологических видов. В дополнении можно заметить некоторый курьёз, — факт появления «Конвенции о биологическом разнообразии» естественным образом порождает фундаментальный элемент некоторой неписанной межнациональной планетарной Конституции, которая и провозглашает естественные права биологических видов, среди которых человек становится всего лишь равноправным элементом. Всё остальное, о чём здесь говорилось — становится следствием, которое может быть выражено в иной форме, но в той же самой сути.
ЛИТЕРАТУРА
1. Конвенция о биологическом разнообразии от 5 июня 1992, Рио-де-Жанейро.
2. С.А.Зинченко, В.В.Галов. О природе правосубъектности в гражданском и предпринимательском праве // Северо-Кавказский юридический вестник. — №1, 2000 (эл. версия опубликована на этом же сайте).
3. Гринь А.В. Системные принципы организации объективной реальности. — М., 2000. — 300 с. ( эл. версия на www.sasagreen.narod.ru).
4. Декларация по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанейро, 14 июня 1992 г.)
5. Конституция РФ.
6. Уголовный кодекс, гл.26.
7. Лесной кодекс Российской Федерации от 29 января 1997 г., N 22-ФЗ.
8. Водный кодекс Российской Федерации от 16 ноября 1995 г., N 167-ФЗ, Статья 109.
9. Закон РСФСР от 19 декабря 1991 г., N 2060-1 «Об охране окружающей природной среды».
10. Закон РСФСР от 19 декабря 1991 г., N 2060-1 «Об охране окружающей природной среды» (с изм. и доп. от 21 февраля 1992 г. и 2 июня 1993 г.).
11. Закон РСФСР «О животном мире»: ФЗ от 24.04.94, №52-ФЗ\\СЗРФ, 1995 № 15 ст. 1462.
12. Федеральный закон от 23 ноября 1995 г., N 174-ФЗ «Об экологической экспертизе» (с изм. и доп. от 15 апреля 1998 г.).
13. Федеральный закон от 14 марта 1995 г., N 33-ФЗ «Об особо охраняемых природных территориях».
14. Декларация по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанейро, 14 июня 1992 г.).
15. «Методические указания по оценке и возмещению вреда, нанесённого окружающей природной среде в результате экологических правонарушений», (утв. Госкомэкологии РФ 06.09.1999).
16. Кодекс об административных правонарушениях «Собрание законодательства РФ», 07.01.2002, N1 (ч. 1), ст. 1.