ЧТО ТАКОЕ РАДИКАЛЬНАЯ ПРИРОДООХРАННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ?

Для предварительного ознакомления будет полезно привести определение понятия «радикальная охрана природы», чтобы читатель мог понять, что включено в данную антологию. Поскольку общие определения могут вводить в заблуждение и прикрывать некоторые сложности социальной практики и философских идей, я выделю несколько специфических значений, которые этот термин приобрёл вне природоохранного движения и особенно внутри него.

Вне природоохранного движения, в частности, в добывающих отраслях промышленности, многие обычные идеи охраны природы, независимо от того, являются ли они важнейшими или нет, принимаются за радикальные, поскольку они, предположительно, имеют мало общего с бизнесом или экономическими реалиями. При этом подходе под охраной природы в лучшем случае понимается то, что делали прогрессивные идеологи сохранения природы и рационального природопользования в начале 20-го века, — Гиффорд Пинчот и У.Дж. Макги. И большинство форм современной природоохранной деятельности будут считаться радикальными по своему характеру.

В качестве иллюстрации приведём один пример. В 1988 г. вице-президент Инко Лтд. канадской никелевой компании заявил, что группа промышленников «считает идею охраны природы и рационального использования ресурсов «звучащей подозрительно похоже на «закрытие предприятий», а настоящая охрана природы должна выражаться в терминах принципов разработки и потребления ресурсов для нынешних и будущих поколений с целью повышения жизненных стандартов для всех». Это определение ограничило бы охрану природы рамками делового поведения в условиях свободного рынка и разрешило непрерывную добычу природных ресурсов на долговременной основе без каких-либо чётких пределов. Сохранившиеся остатки дикой природы в Северной Америке могли бы быть превращены в реализуемый товар, скажем, если бы в них было сырьё, полезное человеку. Таким образом можно было бы назвать радикальной относительно скромную тактику попыток сохранить ещё немного дикой природы законодательным путём. И хотя это тупиковое определение является, очевидно, одним из способов, какими адвокаты промышленности понимают идею радикализма, оно так широко распространено, что из-за него слишком многие обычные природоохранные меры воспринимаются как экстремальные. Более того, оно не имеет ничего общего с тем, как радикальная природоохранная деятельность понимается внутри природоохранного движения, где обычно этим понятиям даются более тонкие и точные определения.

Как станет ясно из дальнейшего, термин «радикальная охрана природы» внутри радикального крыла природоохранного движения охватывает как радикализм философии охраны природы, или «экологическую чувствительность», пользуясь терминологией Джона Родмана, так и радикализм тактики и действий, средств и способов, которыми эта философия воплощается в жизнь. Радикальная охрана природы часто противопоставляется умеренной, или реформистской, и таким образом приобретает значение отчасти из своего несходства, контраста с другими формами природоохранной деятельности. Радикалы понимают этот контраст таким образом: умеренные деятели охраны природы полагают, что человечество может разрешить экологический кризис путём совершенствования своего антропоцентрического отношения к природе, реформирования законов, правительственной политики, корпоративного поведения и личного жизненного уклада таким образом, чтобы сделать их более чувствительными к соображениям охраны природы. Никакие фундаментальные перемены в отношении человеческих ценностей, социальных, политических или экономических структур не требуются для того, чтобы добиться гармонии человека с природой или окружающей средой. Радикалы с этим не согласны; они считают, что необходимы глубокие и системные перемены в философии и тактике, если мы хотим достичь этих целей.

Радикальную охрану природы также считают радикальной по отношению к тем основным идеям, принятым в нашей политической и экономической системе, которые отрицают законность природоохранного протеста или осуждение технических средств индустриализованного общества и одобряют только общепринятые процессы демократических перемен и компромиссов.Коротко говоря, определение радикальной охраны природы имеет горазда более ограниченное значение внутри природоохранного движения, чем где бы то ни было, хотя и здесь оно подразумевает разнообразные идеи и поведение.

Рассматривая это разнообразие, мы можем сформулировать по крайней мере, следующие значения этой концепции: радикальная охрана природы — это: (а) фундаментальная трактовка дикой природы, которая поддерживается глубинной экологией и биоцентризмом и считает дикую природу и её виды центром бескомпромиссных политических акций; (б) сильная деятельная, активистская ориентация, которая переносит акцент с экофилософии на необщепринятую тактику прямого, непосредственного действия — гражданского неповиновения, «гаечного ключа» или «экотажа»; эта тактика также имеет целью сохранение и восстановление дикой природы и её видов; (в) социальная и политическая философия анархизма и биорегионализма, уточняемая экологическим чутьём, защищающая сильные, ненасильственные природоохранные тактики плюс новые формы экологичного образа жизни; (г) экологический феминизм, объединяющий экологическую и феминистическую мысль и пропагандирует широкое разнообразие практических способов реформирования патриархального уклада и преодоления разрушения Земли. Естественно, границы между этими формами охраны природы не всегда чётки; на самом деле они иногда намеренно размываются активистами, чтобы подчеркнуть их общность и установить взаимосвязи между радикальными группами.

РАЗВИТИЕ РАДИКАЛЬНОГО ПРИРОДООХРАННОГО ДВИЖЕНИЯ В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ «ГРИНПИС» В 1970-Е ГОДЫ

В начале 1970-х годов произошло одно важное событие в радикальном природоохранном движении — активисты «Гринпис» начали применять тактику прямых действий и методы конфронтации в знак протеста против таких вещей, как подземные ядерные испытания или убийство китов в Тихом океане и для привлечения к ним общественного внимания. Реакция деятелей природоохранного движения на эти выступления выявила определённые различия во мнениях относительно приемлемости этих тактик. Некоторые представители основного, реформистского направления охраны природы сочли эти выступления безусловно слишком экстремистским и нежелательным дополнением к природоохранному движению. Но тактика «Гринпис» привлекла общественное внимание во всём мире к разрушительной деятельности в океане и на берегах Северной Америки и вызвала всеобщее сочувствие к морским млекопитающим настолько, что общественность смягчила свои взгляды на этичность этой необычной природоохранной тактики и приняла её необходимость.

Более того, защитники природоохранного гражданского неповиновения и ненасильственной прямой конфронтации с китобоями и охотниками на морских котиков пытались ассоциировать себя с новой планетарной философией, в соответствии с которой люди не являются центром всего сущего, но только его частью, а Земля с её многообразными формами жизни, человеческой и всей прочей, требует большего уважения. Все формы жизни на планете, а не только человеческая жизнь, являются жизненно важными для продолжения её существования. Таким образом, активисты «Гринпис» занялись проблемой об остальных формах жизни, помимо человеческой, и подняли их интересы выше, по крайней мере, некоторых коммерческих интересов людей. Следуя учению Ганди, они ратовали за ненасилие применительно ко всем формам жизни и проповедовали планетарные моральные принципы, трактовавшие вред или ущерб, наносимый любой форме жизни, в том числе и человеческой, в равной степени этически неприемлемым.

ИСТОКИ «ЭКОТАЖА»

Идея применения «экотажа», или природоохранного саботажа, не была частью тактики «Гринпис», но она обсуждалась в конце 1960-х годов американскими политиками — радикалами, когда они обратили внимание на окружающую среду. Пример этого можно найти в работах Барри Вейсберга, бывшего в ту пору одним из директоров Института зоны залива в Сан-Франциско и критиковавшего капитализм. В январе 1970 г. Вейсберг доказывал, что настоящее природоохранное движение ещё предстоит создать, однако оно станет таким, «когда будет сделано нечто очень фундаментальное, очень революционное по отношению бесконечному разрушению нашей системы жизнеобеспечения». Он полагал, что воинственные действия против «корпоративных разрушителей» должны будут стать частью этого движения, «включая саботаж», и предсказывал, что в этом же году будут предприняты «радикальные экологические выступления».

Сам термин экотаж был, кажется, придуман несколькими организаторами Дня Земли 1970, которые позже организовали группу под названием «Природоохранное действие», чтобы обратить внимание общества на решения, принимаемые в отношении экологического кризиса. В 1971 г. эта группа издала руководство для тех, кто хотел бы предпринять групповые или индивидуальные действия в защиту окружающей среды. Описываемая ими тактика варьировала от обычного лоббирования и участия в предвыборных кампаниях до судебных исков, бойкотов, пикетов, маршей и массовых митингов, забастовок, выступлений против корпораций и чего-то, что они называли «интервенцией» (вмешательством). Группа признавала, что многие граждане уже применяют разные творческие методы привлечения внимания к природоохранным проблемам в своих регионах, и что этим усилиям можно помочь путём обмена новыми идеями, скажем, относительно того, как можно воздействовать на компании, загрязняющие окружающую среду. И они организовали конкурс практических идей, которые присылали их авторы, а некоторые из них были затем опубликованы в 1972 г. в книге «Экотаж».

В то время в США уже было несколько хорошо известных примеров «экотажа», — «Бандиты рекламных щитов» в Мичигане и «Лисы» в Иллинойсе. «Лисы» — это был аноним, который в начале 1970 г. в одиночку провёл кампанию протеста против корпораций, загрязняющих Чикагский регион. Её воспринимали одобрительно, о ней много писали в прессе. Группа «Природоохранное действие» сочла, что термин «экотаж» как нельзя более точно подходит для этих действий, и определила его как «саботаж во имя экологии». Автор книги «Еаrth Tool Kit» («Набор инструментов в защиту Земли») утверждал, что когда все призывы к улучшению охраны окружающей среды будут исчерпаны, а результаты будут задерживаться, то граждане должны будут использовать тактику гражданского неповиновения и «прямые действия в нарушение закона». В книге давалось определение прямого природоохранного действия как такого, которое «предпринимается без каких-либо промежуточных шагов и определённым, чётким намерением». Оно может быть насильственным или ненасильственным, но должно быть тщательно спланированным во избежание неразберихи и для получения нужных результатов и сочувствия со стороны больших групп людей. Его задачей было убедить общество применять «социальное давление на корпорации и другие организации, которые загрязняют окружающую среду, эксплуатируют её или иным способом ведут себя как недостойные граждане». Нужны были творческие тактики, способные оказать давление на власть имущих с целью прекратить их злоупотребления и насилие над природой, и общество рассматривалось как союзник в этой борьбе.

Это определение «экотажа» предполагало, что активисты будут работать вне системы, чтобы дать толчок переменам, но будут применять методы и приёмы, считавшиеся моральными внутри системы и большинством граждан. Однако некоторые радикалы пошли дальше, утверждая, что обществу потребуется революция, чтобы действительно решить природоохранные проблемы. Вообще, ко времени проведения Дня Земли в 1970 г. термин «революция» был общим местом в природоохранной риторике даже среди руководителей таких умеренных природоохранных групп как, например, Сьерра Клуб. Однако значение его менялось от чёткого смысла (а) открытого свержения политической системы до более размытых значений, которые предполагали либо (б) широкие перемены в наших законодательных и экономических органах и учреждениях, (в) полную замену наших ценностей и отношения к природе, или (г) существенные изменения нашего образа жизни. Таким образом, сторонники радикальной охраны природы не имели единого мнения по поводу того, какие именно тактики требовались для разрешения экологического кризиса, и радикальное крыло движения разделилось на тех, кто считал капитализм — источник кризиса и должен быть свергнут, и тех, кто думал, что индустриальное общество можно трансформировать без политической революции, путём применения различных методов прямого воздействия. В 1980-х годах именно эта, вторая группа доминировала в радикальном природоохранном движении.

Таким образом, наиболее общественно заметная и успешная, активно действующая радикальная природоохранная группа — «Гринпис» — воплощала умеренное направление радикализма. «Гринпис» не одобрял никаких форм насилия и отрицал действия, разрушающие собственность или причиняющие вред (ущерб) людям. Проводя свои первые кампании за прекращение ядерных испытаний на Аляске и в Тихом океане, члены «Гринпис» применяли органичные и драматичные методы прямого воздействия и хорошо понимали, как манипулировать средствами массовой информации. Они подняли международное сообщество на борьбу за всемирный мораторий китобойного промысла и прекращение избиения морских котиков в Ньюфаундленде.

БАНДА ГАЕЧНОГО КЛЮЧА

Строгая приверженность «Гринпис» к ненасильственным действиям и отказ от одобрения «экотажа» побудило нескольких его членов расстаться с этой организацией в конце 1970-х г. Эти активисты были убеждены, что для спасения окружающей среды необходим саботаж орудий индустриальной цивилизации; ненасильственные прямые действия тоже нужны, но требовались новые меры, которые либо противостояли бы машинам, разрушающим природу, либо ломали бы эти машины и тем самым защищали бы дикую природу и населяющих её животных. Эту форму радикальной деятельности иногда называют «monkeywrenching»; она была описана Эдвардом Эбби в повести «Тhe Моnkеу Wrench Gang» («Банда гаечного ключа»), опубликованной в 1975 г. Исключение активиста Пола Уотсона из «Гринпис» в 1977 г. было важным событием в эволюции восприятия этих более радикальных тактик, отражающим разделение внутри «Гринпис» и всего природоохранного движения в понимании значения и и практических направлений природоохранной деятельности.

Радикальная охрана природы, описанная Эбби, вдохновлялась также различными идеями экофилософии, которые излагались в 1970-е годы, такими как глубинная экология, и некоторыми аспектами умеренного направления, обескураживавшими некоторых активистов. Ещё в начале 1970-х годов радикалы предупреждали деятелей природоохранного движения, что общепринятые ненасильственные политические действия будут только тактикой оттяжек и временных мер. И со временем некоторые вынуждены были согласиться и пришли к заключению, что традиционные природоохранные группы, с их методами сотрудничества, и, следовательно, компромиссов с власть предержащими, не могли воспрепятствовать разрушению de facto федеральных зон дикой природы, или прекратить непрерывное убийство диких животных. Некоторые из этих радикалов могли радоваться успехам «Гринпис», однако его тактику критиковали как недостаточную для прекращения индустриальной эксплуатации природы. Умеренные радикалы, таким образом, потеряли часть своего авторитета в радикальном природоохранном движении, и сторонники «экотажа» мигрировали в такие общества как «Морской пастух» и «Земля — прежде всего!». Фактически к началу 1980-х «Земля -прежде всего!» стала основным средоточием тактики «гаечного ключа», и о её деятельности писали, пожалуй, больше, чем о деятельности любой другой природоохранной группы 1980-х. Сторонники «ЗПВ!» называли себя воинами радикальной армии на суше, а активистов охраны природы на море -организацию «Морской пастух» они называли своим «флотом».

«ЗЕМЛЯ — ПРЕЖДЕ ВСЕГО!»

В самом начале своей молодой истории основатели «ЗПВ!» утверждали, что они полностью поддерживают глубинных экологов типа Арне Нейсса в борьбе за фундаментальные перемены в человеческом сознании. Некоторые из них требовали также и фундаментальных перемен в отношении человека к природе. Это выражалось в новой биоцентрической философии, подчёркивавшей внутреннюю, собственную ценность всего сущего в природе, биоцентрическое равенство всех видов, погружённость человеческого эго в большее, природное эго, и важность биологического разнообразия. Нашу антропоцентрическую философию в западном обществе следовало сбросить за борт, поскольку она надменно полагала, что люди более важны, чем другие элементы природы, и что дикие виды и природные объекты приобретают ценность в зависимости от своей полезности людям. Этот узкий взгляд на вещи не соответствует природным реалиям, считали они, поскольку человек не является единственным средоточием природных ценностей, и представители других видов имеют свои собственные интересы на жизнь. Судьба всей жизни на Земле и всех естественных процессов должна быть в фокусе нашей политической системы, и радикальные экологические тактики должны быть единственным практическим выражением этой новой идеологии.

Конечно, не все члены «ЗПВ!» были склонны к философии; многие отдавали предпочтение физическому спасению дикой природы и её видов. Для них прямое природоохранное воздействие было подлинным смыслом их вовлечённости в природоохранную деятельность, а экофилософия казалась им похожей на оформление витрины. В любом случае этим природоохранным «пуристам» в «ЗПВ!» была важна не столько её чёткая политическая философия, сколько воинственная преданность спасению земли от уничтожения и осквернения человеком.

Глубинная экология — это философия, впервые изложенная Арне Нейссом, норвежским философом. В 1972 г. Нейсс привёл приблизительное различие между двумя типами экологии — мелкой и глубинной. Мелкая разновидность была характерной чертой экологического мышления в доминантном мировоззрении западной культуры, а потому и наиболее мощным и влиятельным подходом к проблеме экологического кризиса. Она акцентирует внимание на такой причине борьбы с загрязнением природной среды и истощением ресурсов, как тревога о здоровье и материальный достаток в индустриальных державах, констатировал Нейсс. С другой стороны, глубинная экология исповедует более глобальный и биоцентрический подход к экологическому кризису. Он состоит из различных норм и интуитивных представлений относительно того, как человеку жить в природе, соответствовать ей, как ему относиться к другим видам и к другим представителям своего собственного вида, и как человечеству следует организоваться социально и политически. Нейсс утверждал, что люди должны принять общие принципы платформы глубинной экологии, сформулировать свои собственные интерпретации этой платформы, и затем воплотить в свою жизнь эту «экософию».

Билл Диволл и Джордж Сешнс — американские учёные, которые тоже работали над формулированием этой экофилософии и стали широко известны как глубинные экологи, заявляли, что экологический кризис является отчасти кризисом сознания, и для того, чтобы произошли значительные сдвиги в нашем традиционном отношении к природе, человеческому обществу необходимо выработать новую форму экологической философии и новый экологический глубинный взгляд. Подлинная работа, которую необходимо совершить, говорили они, — это работа очень личная, очень «внутренняя»; она требует глубоких перемен в нашем личном сознании, в нашем фундаментальном восприятии самих себя. Они также полагали, что изменения нашей философии и нашего поведения могут происходить одновременно; собственно, изменения в себе и изменения в культуре — две стороны одной монеты.

Поэтому они призывали к глубинному исследованию нашего традиционного отношения к природе и нашего поведения в ней. Нам следует испытать новые интуитивные представления о нашей личности, чтобы увидеть, насколько мы являемся частью большего, природного целого, и мы должны испытать новое понимание прав других форм жизни на собственную жизнь и процветание в пределах этого целого. В конечном счёте, утверждали они, природа имеет свою внутреннюю, присущую ей ценность, а не простую ценность, измеримую инструментально. Природные объекты и виды имеют ценность просто оттого, что они существуют, настаивали они, а не потому, что они служат человеческим целям или важны для жизни и благосостояния людей.

Согласно Диволлу и Сешнсу, эту глубокую мудрость в восприятии себя и природы можно найти в традиции меньшинств как западных, так и восточных обществ, поскольку некоторые культуры и философы уже давно поняли, что означает — жить в подлинной гармонии с природой и ценить природные объекты сами по себе. Диволл и Сешнс достаточно эклектично подбирали источники этой философии, и их платформа была достаточно общей для того, чтобы каждый человек мог работать над собою разнообразнейшими путями.

Основатели «Земли — прежде всего!» с энтузиазмом восприняли биоцентрические нормы глубинной экологии, поскольку глубинные экологи создали гораздо более систематичный философский подход к природе, чем прежние экофилософы. Глубинная экология, кроме того, предполагала такие приложения, которые, как считали члены «ЗПВ!», могли оправдать использование ими тактики «гаечного ключа». Хотя принятие этой тактики не типично для многих деятелей охраны природы и по сей день, однако глубинная экология стала ныне очень влиятельным средством объяснения экологического кризиса причинами, кроющимися в природоохранном движении. Она- главный претендент на то, чтобы стать философским симвом веры радикального крыла этого движения, да и многие «умеренные» его деятели также находят в ней многие практические приложения.

АЛЬТЕРНАТИВЫ ПРИРОДООХРАННОМУ ПУРИЗМУ

В середине 1980-х г. «ЗПВ», занимавшаяся охраной дикой природы, сама подверглась критике со стороны традиционных политических радикалов, анархистов, а также феминистов, которые находили для себя почву в радикальном природоохранном движении. В этом пуризме по отношению к дикой природе находили недостаток — предполагаемую социальную и политическую наивность. Хотя тактика часто с восторгом воспринималась остальными радикалами, говорили, что её мотивы порождены неполным анализом причин разрушения Земли индустриальными, авторитарными и патриархальными обществами. Таким образом философская сторона глубинной экологии получила и свою долю радикалистской критики. В результате внутренние дискуссии недавно раскололи «ЗПВ!» на тех, кто хочет, чтобы она сосредоточилась только на охране дикой природы, и тех, кто считает необходимым связать эти вопросы с проблемами социальной справедливости и социальных перемен. Это разделение — знак того, радикальная охрана природы в США опять стала социальным пристанищем традиционного политического радикализма, и что с последним следует считаться в этом движении после нескольких лет разрыва. Здесь разрушение природы и угнетение дикой природы не изолируются от угнетения женщин, национальных меньшинств, аборигенов Америки, бедных, а также от критики нашей политической и экономической систем. Вопросы политической и социальной справедливости, таким образом, стали не менее важными, чем потеря диких видов.

ЭКОФЕМИНИЗМ

Раскол «ЗПВ!» также показывает, что феминизм за последние 20 лет распространил своё влияние на всё американское общество. В 1970-е годы феминизм частично обратился к экологическим проблемам, образовав новый синтез феминизма с экологией, который назвали «экофеминизм». При том, что он имеет свои собственные формы исторического развития, одним путём в экофеминизм является природоохранное движение, и некоторые ныне считают экофеминизм всеохватывающим философским обоснованием необходимости спасения земли.

Экофеминизм — это коллекция разнообразных политических и тактических идей, однако он основывается на мысли, что существуют важные и существенные связи между угнетением природы и угнетением женщины в патриархальных обществах. Экофеминисты утверждают, что понимание этих связей является критическим для понимания того, почему люди разрушают природу, и того, как могли бы жить в гармонии с природой в будущем. Поэтому природоохранное движение должно принять воззрения феминистов, а феминисты — принять экологические взгляды, чтобы создать надлежащую философию о людях, культуре и природе.

Экофеминизм также уточняет определение того, что составляет природоохранный активизм, поскольку экофеминистический активизм гораздо шире по характеру, чем более чисто понимаемые формы активизма, которые мы находим в природоохранном фундаментализме. Помимо стандартных форм экологического сопротивления и феминистского сопротивления угнетению женщин, он включает и много «новаторских мероприятий — от лесонасаждения, кооперативов экологически чистой пищи, театральных представлений, альтернативного лечения, пересказов древних мифов и сказок до новых форм политического сопротивления, таких как Сhipko (крепкие объятия), акции в защиту деревьев и женские лагеря мира. Некоторые экофеминисты вообще отрицают возможность чёткого разделения экологического сопротивления на действия, касающиеся положения природы и действия, касающиеся положения женщин в социальной структуре. Они считают, что овеществление женщин принимает множество форм в индустриальных обществах, и, поскольку угнетение природы и угнетение женщин являются частью одного и того же явления, сопротивление угнетению природы в принципе не отличается от угнетения женщин. И наоборот, сопротивление угнетению женщин в обществе не отличается от экологического сопротивления. Более широкая идея заключается в том, что мы живём в тесном сообществе человек-природа, где всё поведение взаимосвязано, и невозможно отделить насилие от разрушения дикой природы. Концентрироваться на одном в ущерб другому неверно и недальновидно, и для экофеминистов важно не ограничивать формы социальной деятельности только вопросами охраны дикой природы.

Экофеминисты бросили критический вызов глубинной экологии, поскольку ведущие глубинные экологи не анализировали интеллектуальные причины экологического кризиса с учётом патриархальных отношений мужчина — женщина. Экофеминисты утверждают, что в результате глубинные экологи игнорировали важнейшие причины угнетения природы и пришли к неверному выводу о том, что Землю можно спасти, не подорвав патриархальных структур в нашем обществе. Эта критика привела глубинных экологов и экофеминистов к диалогу о том, могут ли эти две философии быть согласованы друг с другом, и какая система экологической мысли осуществляет действительно более глубокий анализ причин разрушения Земли. Поскольку экофеминизм имеет сильные позиции в радикальном природоохранном движении, этот критический диалог вылился в дискуссию о социальной экологии — экофилософии, которая также критикует практиков глубинной экологии природоохранного фундаментализма за их политическую и социальную близорукость.

СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОЛОГИЯ

Социальная экология изобретена, главным образом, Мюрреем Букчином, философом-анархистом, имеющим длинный список заслуг в радикальной экофилософской традиции и некоторое влияние в движении «зелёных» в нашей стране, движении, имеющем целью внедрить экологическую мудрость в умы американских политиков. Он был фактически одним из самых первых мыслителей в США, подвергавших наше общество радикальной экологической критике ещё в самом начале 1960-х. С тех пор он выпустил значительный объём работ, посвящённых нашему экологическому кризису, социальным и политическим корням экологического разрушения, и пропагандировал их применение через свой Институт социальной экологии в Вермонте.

Вместе с экофеминистами Букчин выступает с устной критикой глубинной экологии, особенно такой её разновидности, как «Земля — прежде всего!», представляемой Дейвом Формэном. Букчин утверждает, что политический пуризм защиты дикой природы — антигуманная и «грубо-экологичная» идея, безнадёжно наивная в своих утверждениях относительных социальных перемен. Он уверен, что до тех пор, пока «ЗПВ!» сосредоточивает внимание на сохранении дикой природы и сокращении народонаселения, исключая исследование фундаментальных социальных и политических патологий в нашем обществе, её идеология обречена на провал.

В своей социальной критике Букчин утверждает, что наше общество пришло к экологическому кризису, потому что власть в нём принадлежит иерархическим и авторитарным социальным, политическим и экономическим структурам, а также из-за применения тех технологий, которые мы используем для удовлетворения наших потребностей и желаний. Он считает, что эти технологии и структуры позволяют одним людям главенствовать над другими и над природой. В результате само наше существование на Земле под угрозой. Обратив внимание на природный мир, мы можем найти там модели для совершенствования наших человеческих отношений, — там организмы сотрудничают и дополняют друг друга в своём разнообразии, создавая цельные сообщества, которые способствуют достижению естественных, эволюционных целей. Поэтому подчинение природы иерархическим человеческим обществом не неизбежно, поскольку люди — продукт и природы, и культуры.

Вдохновляемый идеями таких философов — анархистов, как Пётр Кропоткин, Букчин считает, что экологический кризис не может быть разрешён бюрократическими капиталистическими обществами в условиях рыночной экономики в индустриальном мире. Мы должны децентрализовать наши социальные и экономические отношения и серьёзно изменить технологический подход к природе. Крупномасштабные, централизованные политические и социальные системы и корпоративные интересы увековечивают угнетение человека человеком и природы человеком, а потому они должны быть распущены. Это значит, что мы должны найти новые формы демократического сообщества, новые формы экономического производства, и новые формы экотехнологий, более скромные по масштабу, менее расходные, и, следовательно, более соответствующие потенциальной ёмкости местных экосистем.

БИОРЕГИОНАЛИЗМ

Социальная экология, по определению Букчина, во многих отношениях совместима (перекликается) с экорегионализмом — другой философией радикального природоохранного движения. Биорегионализм — это синтез многих природоохранных философий 1960-х — 1970-х годов, таких как возврат к земле, надлежащие технологии, социальный анархизм и феминизм, многообещающий в смысле объединения различных радикальных фракций, которые без него могут разделиться. Однако ни Букчин, ни биорегионалисты не любят называть себя специалистами охраны природы. Букчин считает природоохранное движение неосуществимо реформистским, а биорегионалисты полагают, что биорегионализм выше идей природоохранного движения.

Биорегионалисты разделяют стремление заново заселить местные экологические ниши или дома в разных регионах нашей планеты. Они стремятся найти экологически устойчивый, стабильный и самодостаточный образ жизни, который интегрирует различные небольшие социальные сообщества с местными природными системами и разработает особые формы и правила сотрудничества и сосуществования для каждой местности. Сочетая децентрализацию социальных и политических структур с убеждениями относительно биологической целостности человеческих сообществ, биорегионалисты рассчитывают на духовное возрождение в глубоком уважении к ценности и важности жизни в целом. «Проявление солидарности с регионом», следуя выражению Гарри Снайдера, становится радикальным и в тех случаях, когда мы отказываемся участвовать в доминантных культурных или политических системах, что приводит к новому, экологичному образу жизни, и тогда, когда мы противостоим уничтожению природных систем и существ, применяя те же самые методы ненасильственного прямого воздействия, что и другие радикальные деятели охраны природы.

Некоторые феминисты находят биорегионализм приемлемой средой для экофеминизма и работают среди биорегионалистов как полноправные равные. Ощущения своего коллектива и и дома, такое важное, центральное в биорегионализме, — являются также и важными феминистическими идеями, которые помогают связать воедино феминистическое восприятие социальных отношений с экологическими понятиями о правильных формах экологически гармоничного образа жизни. Экофеминисты иногда утверждают, что женщины более созвучны с природными процессами Земли, а потому могут предложить уникальные идеи относительно адаптации человеческой жизни к региональным экосистемам Земли; идеи, которые в противном случае отсутствовали бы в патриархальных странах и сообществах. Поэтому их взгляды на личные, семейные и служебные взаимоотношения стали ключевыми элементами биорегионализма. Естественно, экофеминистский анализ господства и иерархии в обществе отличается от работ Букчина, поскольку Букчин в своих теоретических рассуждениях о социальной экологии в значительной степени игнорирует господство мужчин над женщинами.

Экофилософские различия между различными группами радикального природоохранного движения многочисленны, и членам этих групп этот факт хорошо известен. Однако многих из них объединяет неотложная необходимость работать в содружестве, чтобы защитить Землю с помощью радикальной тактики и создать новые формы личного и социального сообщества, основанного на равноценности всех элементов Земли и важности нашей серьёзной адаптации к природе.