Да, приходится признать: убивал мой чудесный папа, золотое сердце, и рябчиков, и куропаток, и тетерок. И «вальдштейн» (вальдшнеп) допрыгался, допел, бедный.

С убийства чайки начинается история нового русского театра. Не помню, кстати, чтобы Чехов охотился, — может быть, потому он и смог придумать такой символ разбитой жизни, как мертвая птица. А вообще-то дворянская интеллигенция била птицу почем зря — Толстой, например, и Тургенев (выясняя попутно отношения вокруг жениховства Ивана Сергеевича, вовсе даже не желавшего входить в семью Толстых) едва друг друге не поубивали на той же, кстати сказать, охоте. А взять Ленина? До чего трогательно смеялся Ильич в ладошку на току, поднимая глухарей, влет, влет, влет, чтоб не вякали!

Почему-то убийство птицы (наделяемой в культуре и религии высокой символической и сакральной ролью: голубь, ибис, петух, ворон, журавль и цапля, та же чайка, буревестник, наконец) никого, как правило, не ужасает. Ну, охота и охота. Или по воронам из духовушки — эка невидаль. Причем ворону эту, в отличие от «вальдштейна», даже съесть нельзя. Несъедобная она птица: от большого, видать, ума. Мой муж в холостячестве даже хотел завести себе ворону в виде друга, но в зоопарке ему сказали, что вороны в принципе всеядны, не едят только сосисок по два восемьдесят и чайной колбасы, что составляло в те годы его основной рацион. Так что содружество ворона с бойцом не состоялось.

Кстати о вороне (с ударением на первом слоге). Все, конечно, знают, что ворон — отнюдь не муж вороны, а самостоятельная птица. Когда у нас в стране в целях борьбы с птичьим гриппом начали истреблять пернатых, и чибис у дороги волновался совсем не зря, — мудрые черные вороны (первый ударный), которые отличаются от серых ворон тем, что живут стаями, а не семьями, поднялись над свалкой, где до этого даже самые закоренелые люмпены их не трогали, выстроились плотными рядами и всей тучей передислоцировались на территорию одного из монастырей. Монахи сначала сочли это дурным знаком и пытались их прогнать, но птицы облепили колокольню и не улетели даже при самом оглушительном звоне. Их оставили в покое. Мне рассказал это знакомый звонарь Коля, глухой, как все звонари. Я спросила, где же сейчас вещее воронье? «Чо вранье? — обиделся Коля. — Тем более нынче пост, врать грех, хуже водки». «Вот именно» — подтвердила большая черная птица с железным клювом, опустившись ему на плечо.

Вообще если жить правильно, не по понятиям, а по нравственному закону, зверь не должен бояться человека. В маленьких городках Америки оленей буквально выталкивают с участков, шлепая по заднице, чтобы не объедали цветов. А во Франции воробьи скачут по столикам кафе у тебя перед носом, склевывая крошки. О наглых венецианских голубях не писал только ленивый. Лет двадцать назад в Крыму мы не могли спокойно выпить по бокалу «Изабеллы» на балконе, потому что прилетал плечистый птенец альбатроса и выхватывал закуску буквально изо рта. А чайки в Ниде паслись огромными стадами на бескрайних пляжах, даже не давая себе труда перелетать через нас — перелезали, прыгая на спины.

У моего соседа по даче жил сороченок. Подобрали маленьким, вывалился из гнезда. Прижился. В поселке было полно собак, и сорока, подобно поросенку Бейбу, стала позиционировать себя как собака. Она ходила встречать хозяина на станцию и вместе с ним пешком шла домой, гордо глядя по сторонам. Потом ее убили камнем. Птичьего гриппа еще не было, но что-то другое, какой-то неназванный вирус бродил в душах и мозгах даже маленьких детей.

Однажды на Тверском бульваре я увидела повешенную ворону. Трудно представить себе, чтобы это сделал взрослый. В моем возрасте ребят, которые мучили кошек и стреляли из рогаток в голубей, как-то естественно отбраковывали из компании. Без драк, без пионерских собраний, просто. «А можно с вами?» — «Да пошел ты».

Был один мальчик, которого застукали на воровстве. Нас вызывали в детскую комнату «полтинника», знаменитого в центре 50-го отделения милиции, — дать показания об однокласснике. «Нормальный парень» — сказали мы. А что я, к примеру, могла еще сказать, если он нес меня на руках, когда я упала с крыши и сломала руки и ноги? Притом у него были голуби, именно в их обществе он, а заодно и мы, прогуливали школу. Я вспомнила этого хулигана, когда смотрела «Путь самурая» Джармуша. У Паши тоже один парень из каких же малолеток в какой-то темной пацанской разборке порезал голубей. Паша пырнул его заточкой, к счастью не до смерти. Но маршрут по колониям начался и закончился трагически. Хотя сейчас не об этом. Хотя и об этом тоже.

В больших городах птицы боятся людей. Ничего хорошего от них ждать не приходится. Как-то раз я засмотрелась на маленького славного вороненка, очень смешного. Вдруг на меня обрушилось какое-то тело, вцепилось в голову и принялось остервенело долбить череп. Отбившись, вся в крови, я еле убежала от вороны, которая спасала птенца. На всякий случай. И что? Разве не права она оказалась?

Единственное, за что я могу порицать моего папу, — это за его страсть к охоте. Но даже в охоте существуют законы, сезоны, нельзя бить птиц на гнездах, нельзя бить птенцов. Расстрел ворон — акция ничуть не менее дикая, чем историческое уничтожение воробьев в Китае. И дело не в последствиях. Дело в том, что человеческое общество, идущее войной на птиц, — уже как бы не вполне человеческое. Когда премьер-министр убивает на охоте беспомощных медвежат — это результат социального вируса покруче всякого птичьего гриппа.

В уголке Дурова живет слониха, которая задавила человека. Такой зверь считается бракованным, потому что он понял, что человека можно убить.

У нас полстраны таких бракованных, на всех уровнях — от деревенского мальчишки до... Чем отстрел птиц хуже другой какой стрельбы? Только тем, что птицы не вооружены.