Славные сыны Семенова

Не тех, кто щедрою увенчанный судьбою,
Нередко получал награду сверх цены,
Но тех, кто душу нам отдав, с ее красою,
Забыт, молчит и спит, мы поминать должны.
В.П. Семенов-Тян-Шанский.

Историки всех стран и народов будут изучать беспримерную историю города на Неве, не уставая удивляться мужеству его защитников. И не найдется схожего в веках тому крепчайшему ленинградскую сплаву.

Эвакуироваться братья Семеновы-Тян-Шанские не захотели.

— “Город сдан не будет”, — заявил старший, Андрей.

Самой историей было велено, чтобы собранный здесь еще Петром I цвет российской нации принял на себя тот страшный удар отборных северных дивизий Гитлера.

Действие равняется противодействию. У фашистского зверя затрещали кости. Русский город выстоял.

История семьи Семеновых тесно переплетена с историей России. Семеновы участвовали в суворовских походах, сражались под Бородиным... Про таких говорят — двигатели культуры. Наследник фамилии, либерал, известный общественный деятель и знаменитый ученый Петр Семенов обессмертил свою фамилию в 30 лет, совершив труднейшее путешествие по Тянь-Шаню, первым из европейцев поднявшись на горный массив Хан-Тенгри. За подвиг перед Россией, в 1906 году, к фамилии Семенов Высочайшим указом было добавлено звучное Тян-Шанский.

Президент Русского Географического и Русского Энтомологического обществ прожил долгую и счастливую жизнь, оставив после себя талантливых сыновей. Двое из них, Андрей и Вениамин, прибавили к фамильной славе еще и известность пионеров защиты памятников своего отечества.

Все прекрасное — редко. Уникальность становится его особым качеством, третьим измерением. Прекрасное — наша святыня, опора души народной. Уничтожив ее, разметав, можно сломать устои, заставляющие людей не сгибаться. На изгаженном месте не вырастет то, что мы называем патриотизмом, любовью к своей земле.

Фашистские пушки и самолеты целились в Эрмитаж, Летний сад, Русский музей. В планах Гитлера они были объектами номер один, такими же, как и военные заводы Ленинграда. Защищая красоту, город героически сражался. На Ленинградском фронте было присвоено первое в ту войну звание Героя Советского Союза.

Страшной ценою ты дважды купил,
О мой город великий,
Светлую славу свою.
Жертвой миллионов людей в созиданье
Всеобщего счастья, влил ты могучий свой ток,
Жизнь ограджая народов,
Даря им всеобщее благо,
Истинный город-герой.

Это стихотворение написано Андреем Петровичем Семеновым-Тян-Шанским 13 января 1942 года и стало последним в его жизни. “Философ и поэт, в поэзию влюбленный” умер 7 марта 1942 года, от воспаления легких, всего на месяц и один день пережив своего младшего брата Вениамина.

...В характере, внешнем облике двух братьев, наверное, было больше несхожего. Светловолосый, кучерявый Андрей увлекался поэзией, открыл России лирику Квинта Горация Флакка. Свои стихи публиковал в “Вестнике Европы”, “Русской мысли”, “Лукоморье” и других изданиях. Любитель все систематизировать, он как-то подвел зоолога С. Огнева к книжному шкафу и указывая на полки, сказал: — “Все поэты и писатели расположены у меня по признаку убывания дарований и талантов. Вот здесь Пушкин, Лермонтов, а там идут наши другие поэты”. Пушкиным он крайне интересовался и даже написал большое исследование: “Пушкин и Елена Раевская. Тайные страницы биографии поэта”. Доказывая, что любовь к сей даме никогда не покидала Пушкина. Поэзия наверное, и определила дальнейшую судьбу Андрея Петровича. Полонский писал “Нет правды без любви к природе, любви к природе нет без чувства красоты”. Как тонкий интеллигентный человек, Андрей Петрович чувствовал красоту, и не мог спокойно смотреть, как она гибнет.

Высокий, худощавый, с бородкой, Вениамин души не чаял в музыке, учредил кружок “Любителей музыки Римского-Корсакова”. Андрей тоже любил оперу, и в старости, уже почти слепым, продолжал ходить в театр. Не смотреть, слушать.

Настойчивый, немного педантичный Андрей всерьез интересовался военно-морскими делами, был одно время председателем Российского морского союза. За свои труды в этой отрасли даже получил в 1909 г. медаль. Вениамин остался в памяти современников человеком мягким, немного даже застенчивым. Он знал толк в живописи, в Центральном Географическом музее экспонировалось множество его художественных полотен. Вениамин Петрович обладал феноменальной памятью: запросто называл все станции любой Российской железной дороги. Он считался “правой рукой” отца, исколесил почти всю страну, подготовил к печати 22-томное географическое издание “Россия”. Андрей, став зоологом, описал 900 различных видов и родов жуков и опубликовал более тысячи научных работ. Он сменил отца на посту председателя Русского энтомологического общества, будучи членом еще двух десятков зарубежных и российских научных обществ. Андрей Петрович был большим поклонником красоты в природе, и “идеологом” работ брата, Вениамина Петровича, по охране природы и заповедному делу.

Отдыхали, проводили свой досуг братья тоже по-разному. Андрей, особенно в молодости, не пропускал ни одной тяги вальдшнепов, Вениамин оставался ярым поборником рыбалки. Но все же, одна общая страсть у них была.

У истоков природоохранного дела

“Цель комиссии — возбуждать интерес в широких слоях населения и у правительства к вопросам об охранении памятников природы России и осуществлять на деле сохранение в неприкосновенности отдельных участков или целых местностей, важный в ботанико- и зоо-географичеком, геологическом и вообще в физико-географическом отношениях, охранение отдельных видов растений, жывотных и пр.” (из положения о Постоянной Природоохранной комиссии при Императорском Русском Географическом обществе, утвержденном 5 марта 1912 г.).

— “В деле охраны природы нельзя обойтись без известных жертв со стороны государства”, — писал Андрей Петрович. Его статьи по охране природы, одни из первых в российской журналистике, стали появляться на страницах уважаемой петербургской газеты “Новое время”, в журналах “Любитель природы”, “Природа”. Он требует защиты зеленых насаждений в столице России, предлагает взять под охрану одну из последних в Европе колоний бобра, что на речке Усманке в Воронежской губернии, бьет тревогу по поводу загрязнения воздуха фабричным дымом, рассуждает о необходимости принятия закона о заповедниках. За пять лет, с 1911 по 1916 г., только в “Новом времени” он, как активист комиссии, опубликовал более двух десятков таких статей.

Положение о новой комиссии поместили в различных краеведческих журналах, и оно нашло отклик в сердцах передовой интеллигенции. Житель Ростова Великого Д.И. Иванов писал: “Спешу уведомить Вас о большой ошибке, которую собирается сделать Ростовская уездная земская управа Ярославской губернии. Это спустить озеро Неро и осушить его. Ничтожная прибыль крестьянам от лишних стогов никуда негодной осоки не восполнит ущерб, нанесенный природе. Это историческое место лишится всей красоты, речка Волга еще одного своего источника влаги, горожане лишатся рыбы и водной глади”.

Дабы защитить от уничтожения наиболее ценные природные уголки, Вениамин Петрович решил составить проект сети будущих заповедников России. Дело обещало быть серьезным, аналогов не имеющим. До этого пока никто не подходил к созданию заповедников комплексно, с точки зрения большой науки.

Академия наук заповедниками практически не занималась, и они создавались в основном благодаря идеям просвещенных личностей да воле патриотически настроенных меценатов: Фридриха Фальц-Фейна, графини Паниной, помещиков Карамзиных. Своеобразными заповедными участками становились и земли монастырей, Соловецкого, например.

Товарищ председателя Постоянной природоохранной комиссии академик И.П. Бородин был доволен выбором. Среди других членов комиссии Вениамин Петрович отличался особой склонностью к всевозможному упорядочению и системам.

По предложению Вениамина Петровича были разосланы в различные уголки страны специальные анкеты с просьбой сообщить, есть ли где природные участки, достойные заповедания. Много ценных советов подали и друзья-единомышленники: Г.А. Кожевников, В.И. Талиев, Н.И. Кузнецов. Будущих заповедников набралось немало — 46. Прекрасный картограф, Вениамин Петрович сам вычертил большую карту России, ярким цветом отобразив заповедные участки в различных географических зонах. К ней, вместе со своим старшим братом — Андреем, сделал обстоятельную записку: “О типах местностей, в которых надлежит учредить заповедники типа американских национальных парков”.

Известный научно-популярный журнал “Природа” в 1917 году ввел специальный раздел “Охрана природы”. Благодаря ему и стали известными последние деяния Постоянной природоохранительной комиссии. Первый этап совместных заседаний Русского Геграфического общества и Министерства земледелия России должен был состояться 17 октября 1917 года в 19.00 в особняке общества.

Братья собрались из дома Андрея пораньше. В последнее время в ночных переулках частенько постреливали, и извозчики уже не рисковали поджидать седоков. Шли молча и быстро. Шуршал за спиной осенний дождь, гудели следом мокрые пролеты мостов. Оба думали о главном. Это же обсуждалось и в жарко натопленной зале собрания, куда прибыли уже почти все приглашенные. Веселый, общительный московский профессор зоологии Г.А. Кожевников что-то нервно объяснял председателю Географического общества Ю.М. Шокальскому. Худой, со впалыми щеками украинский ботаник В.И. Талиев метался от одной группы к другой. Всеобщая нервозность и ожидание передались даже и всегда спокойному и уравновешенному президенту Русского ботанического общества академику И.П. Бородину.

Все обсуждали сегодняшний отказ Петроградского гарнизона подчиниться Временному правительству, кто с восторгом, кто с опаской говорил об усиливающемся влиянии большевиков, спорили о судьбах русской природы в связи с наступающими переменами.

Звонок пригласил в зал заседаний. Первым был объявлен доклад приват-доцента Харьковского университета Валерия Ивановича Талиева. Кажется, еще больше похудевший от волнения, быстро поднялся он на трибуну. Андрею Петровичу вдруг вспомнились слова Сукачева, назвавшего шутя В.И. Талиева апостолом, пророком, “пришедшим в мир возвестить новую идею”. Валерий Иванович слыл искусным оратором. И на этот раз он моментально завладел вниманием.

— “На первый взгляд революционные события, выдвинувшие на передний план основные вопросы государственного устройства, должны были бы на время совершенно отвлечь внимание от забот о сохранении природы. В действительности дело обстоит как раз наоборот. Решение аграрного вопроса, выдвинутое в радикальной форме русской революцией и глубоко всколыхнувшее море народной жизни, поставило ребром вопрос и о мерах, направленных к охране русской природы от безвозвратного разрушения ее в нерегулируемом ходе земельного движения. Если сейчас не будет сделано все возможное в этом направлении, то момент будет упущен, и мы будем нести большую ответственность как перед нашим потомством, так и перед общечеловеческой цивилизацией”.

Ему хлопали все. Даже представители Министерства земледелия. После доклада члена Постоянной природоохранительной комиссии С.И. Завадского о законопроекте об охране памятников природы и А.П. Семенова-Тян-Шанского “Основные задачи природоохранения в России” председатель управления Главного земельного комитета Никитин совсем не стал возражать против обеспечения земельным фондом будущих заповедников и даже согласился поддержать ходатайство об активном вмешательстве, если памятникам природы грозит уничтожение.

На четвертый, последний день заседаний, подошла очередь Вениамина Петровича. Его доклад ожидался с разгорающимся нетерпением, ибо мудрый Бородин специально отодвинул сообщение о будущих заповедниках под конец: дабы дать дозреть аудитории. И вот долгожданный миг настал.

— Не то, что мните вы, природа —
Не слепок, не бездумный миг,
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык, —

с Тютчева начал ученый свой доклад о перспективной сети заповедников России. Хибины и Кавказ, Средняя Азия и Дальний Восток, Украина и Поволжье — все регионы были учтены в проекте, обогнавшем время. Что такое 30 отведенных строгим регламентом минут, чтобы понять, вникнуть, осмыслить всю ту колоссальную работу, что проделал Вениамин Семенов-Тян-Шанский с помощниками.

Этими людьми двигали высокие идеалы: потому труднейшая задача была решена за короткое время и в срок, а текст документа стал классикой.

...Записка Вениамина Семенова-Тян-Шанского о будущих заповедниках России, доложенная им всего за 5 дней до октябрьского переворота, не стала достоянием общественности. Гениальный документ долгое время не был опубликован. 70 лет, целую человеческую жизнь, даже специалисты почти ничего не знали о нем. Правда, некоторые ученые ссылались на этот проект заповедников, превратившийся скорее уже в легенду.

Я обязан назвать имена двух энтузиастов, давших труду Вениамина Петровича Семенова-Тян-Шанского вторую жизнь, — Г.С. Аваков и Ф.Р. Штильмарк. Они нашли его в архивах Всесоюзного Географического общества и опубликовали эту бесценную рукопись.

Перед самой смертью, понимая всю важность этого документа для будущего, Вениамин Петрович вместе с братом специально распечатали текст проекта будущих заповедников России. Один из экземпляров и был отыскан людьми, верившими в удачу.

Я тоже имел счастье держать в руках этот подлинник — папиросную бумагу с синими, уже начинающими выцветать литерами. Совсем позабыв о времени, начал детально разбирать архив Вениамина Петровича. И наткнулся еще на два интереснейших документа. Название первого — “География будущих национальных парков нашей страны”, другой — “Систематическая сеть заповедников и заказников СССР, как элемент охраны естественных производительных сил”. И список предложенных заповедников в них был гораздо шире. Не пора ли и их вернуть людям? Как и имена репрессированных природоохранников — П. Васильковского, С. Медведева и других, с которыми Андрей Петрович, как человек необычайно отзывчивый, переписывался и не боялся (наверное, единственный из всех видных зоологов того времени) ходатайствовать о помиловании.

Рыцарь красоты

Известный советский зоолог С.И. Огнев назвал Андрея Петровича гуманистом в лучшем смысле этого слова. Великолепное знание и понимание тонких муз — поэзии, музыки и живописи выдвинуло ученого на особый фланг охраны природы: этико-эстетический. Более чем кто-либо другой, он не скрывал своего скепсиса к индустриализации, мечтал о возвращении “золотого века”, когда природа еще не была осквернена человеком.

— “Человек века техники, — говорил он — этот “геологический парвеню”, разрушающий теперь всю гармонию жизни в свободной природе... кем, как не ею, обучены мы и музыке, и живописи, и ваянию, и зодчеству?”. Он отмечал, что “несмотря на высоту подъема волны социалистических идей”, они также основываются на борьбе за собственные интересы, и значит, навряд ли прогрессивнее капиталистических”.

До нас дошло лишь несколько работ ученого, где он обосновывает свой главный тезис, что природу нужно защищать не потому, что она полезна, а потому, что красива.

Очень интересна и такая мысль ученого: “Как бы ни было прискорбно настоящее отношение в России человека к природе, хочется умереть в светлой уверенности, что будет некогда день — что уже близок этот день, когда “человечество” и “человечность” станут одним понятием, когда человек облагородится настолько, что для него станет священным право на жизнь как всех ему подобных, так и всего того, чему предуказано жить на земле на ряду с человечеством не стесненной в своем творчестве природой”.

К сожалению, эстетические и этические идеи охраны природы Андрея Петровича не были понятны большевистским вождям. А посему он постепенно стал отходить от природоохранного движения, погружаясь в чистую науку.

“Любимое детище” географа Тян-Шанского

“Страна, пренебрегающая наукой, превращается в колонию”.
Жолио Кюри.

14 февраля 1919 года стало одним из памятных дней в жизни Вениамина Петровича. Вместе с профессором К.М. Дерюгиным он открывает Центральный Географический музей, который по их идее, должен был превратиться в Музей-парк мировой географии. И по богатству своему, вскоре стал считаться в Ленинграде третьим, после знаменитого Эрмитажа и Русского музея. В 14 залах насчитывалось свыше 16 тысяч экспонатов, показывающих все географические зоны Земли, в том числе сто сорок картин и этюдов, написанных Вениамином Петровичем специально.

Говорят, впечатление было настолько сильным, что даже случайные посетители, попавшие в музей, признавались после: — “Теперь я понял, что такое география”. Специальный раздел музея был посвящен памятникам природы. О нем Вениамин Петрович с гордостью сообщил на I Всероссийском съезде по охране природы. В дальнейшем раздел расширили за счет выставки охраны природы, проведенной в Ленинграде в конце 20-х годов комиссией по охране природы при Ленинградской группе Центрального бюро краеведения.

На первых порах музею с помещением повезло. Начальнику Ленинградского наробразования Лилиной, женщине ученой и культурной, приходившейся к тому же женой всесильному наместнику Ленинграда Зиновьеву, ничего не стоило передать географам великолепный особняк графа Бобринского.

Не очень-то возражали против нового музея и наркомпросовские чиновники, то ли в шутку, то ли всерьез заявившие, что любят его за то, что обходится дешевле других.

Вместе с профессором ботаники Н.И. Кузнецовым, Вениамин Петрович подготавливает на очередной Всесоюзный съезд по изучению производительных сил при Госплане новый проект перспективной сети заповедников.

— “Самой важной задачей охраны природы в пределах СССР”, — выступал он на съезде, — “нельзя не признать планомерное распределение сети заповедников по всей территории страны”.

И дальше, весьма актуальное и в наши дни: “Никакая правильная индустриализация страны немыслима без планомерной постановки, охраны ее естественных производительных сил в виде заповедников”.

Все прекрасное — редко. И эти редкости, порой, аккумулируют в себе такие запасы энергии, такую непознанную мощь, способны рождать новые бессмертные творения. Красота природы — “фабрика” искусства. Та неповторимая болдинская осень, она — разбудила Пушкина. Старые яснополянские липы, и никто другой, хранили тайну творчества Льва Толстого...

— “Нет, уважаемые товарищи, вы меня опять не поняли”, — доказывал в Ленсовете Вениамин Петрович. “Мы должны сохранять “Пушкинский уголок” не только потому, что он замечателен и связан с именем великого поэта. У заповедной рощи есть и другие стороны. Она представляет совершенно свежий, нетронутый объект для новых исканий, новых вдохновений в искусстве и науке. Эти аллеи должны служить источником вдохновения для грядущих поколений и через 100 и 200 лет. И пусть поэт или ученый будущего, Пушкина помните, спешит туда, “дикий и суровый”, “на берега пустынных волн, в широкошумные дубравы”. Вениамин Петрович добился своего. Но не только “Пушкинский уголок” обязан ему. В предложении возродить память об Михаиле Ломоносове и Афанасии Никитине, в создании комиссии по чистоте русского языка — в этом и во многом другом он, как и его брат, был пионером.

— “Революция, о которой интеллигенция всегда мечтала, оказалась для нее кнутом”, — заметил блестящий русский философ Николай Бердяев. Что спустя три года после Октябрьского переворота подтвердил философствующий марксист Николай Бухарин, заявивший в своей “Азбуке коммунизма”: “...наши университеты в их теперешнем виде, с их теперешней профессурой представляют из себя отжившие институты”.

А если так, то все эти пристанища “буржуазных” профессоров нужно чистить, а еще лучше прикрывать.

“Буржуазных профессоров” принялись травить в печати. Некто Худяков ополчился на Вениамина Петровича в сборнике с красноречивым названием “Этнография на службе у классового врага”.

— “Свои общественно-политические взгляды В.П. Семенов-Тян-Шанский отразил в статье “П.П. Семенов-Тян-Шанский летом в деревне”, которая представляет собой написанную с большим увлечением апологию помещичьего, барского быта (...). С сожалением вспоминает В.П. Семенов-Тян-Шанский патриархальные нравы “доброго старого времени”, и отмечает, что с проведением, в самые последние годы XIX века железной дороги через Урусово психология населения резко изменилась... и привела в 1917 и 1918 гг. к беспощадному уничтожению усадеб, парков и садов... Автор перечисляет своих родствеников, которые “в конце 1917 г. и в начале 1918 г. безвременно погибли в родных местах, тогда же погибла и Гремячкинская усадьба”.

В личном фонде Вениамина Петровича хранится летопись Географического музея, красноречиво озаглавленная: “Краткая история одного советского учреждения, иначе “глас вопиющего в пустыне” или “а воз и ныне там”.

С конца двадцатых на голову директора музея несчастья начали сыпаться одно за другим. Географов стали вытеснять “более нужные” новой власти учреждения, а штат сократили со 170 человек до ... пяти. От волнения у Вениамина Петровича отнялись ноги, несколько дней он провел в постели. В 1930 г., в связи с “делом Академии наук”, Ленинградское ОГПУ принялось собирать компромат на Вениамина Петровича, правда, потом его фамилию из “дела” вычеркнули — вспоминал краевед Н. Анциферов.

Несмотря на бедственное положение единственного не только в СССР, но и во всем мире Географического музея, за 20 лет его существования, заведение не смог посетить ни один комиссар просвещения. Зато вот в инструкциях недостатка не было. В тридцатых годах музею запретили экспонировать руины древних исторических зданий под тем предлогом, что “в период соцстроительства в СССР руин быть не должно, а разрешается только реставрированные здания, хотя бы руины и находились под государственной охраной”.

Фашистскому идеологу Розенбергу принадлежит изуверская идея: достаточно у народа уничтожить памятники культуры, и он уже во втором поколении перестанет существовать как самостоятельная нация. С подобным намерением действовала и сталинская администрация.

В декабре 1936 года на музей и его директора началась последняя и решительная атака.

“Ленинградская правда” помещает заметку Е. Востокова “Беспризорные музеи”, где Географическому музею вменялось в вину, что он “не отображал стахановского движения, замалчивал роль партии и товарища Сталина в переделке лица Советской страны”. Через несколько месяцев в этой же газете появляется еще один политический донос, на этот раз некого С.Кары “О враждебной концепции профессора Семенова-Тян-Шанского”, с еще более наглой клеветой.

Вениамин Петрович предпочел остаться безработным, но отвести удар от своего “любимого детища”. И подал в отставку. Наркомпрос не стал утруждать себя защитой директора одного из лучших своих музеев. Приказ об увольнении подписала замнаркома Н.К. Крупская.

Это в цивилизованной стране шумная история с музеем првлекла бы к себе внимание общественности. Но в “первом социалистическом государстве” все свершилось тихо и незаметно.

В апреле 1938 года в музей заявился начальник управления НКВД по Ленинградской области известный палач Заковский и повелел очистить несколько комнат под вверенное ему заведение. С ним уже, естественно, никто спорить не стал.

Что ж, “образование” народа в концлагерях и тюрьмах считалось тогда более эффективным, нежели при помощи “буржуазных” музеев и университетов. К “гнилой” интеллигенции не было доверия. Ее положение красноречиво рисовали “6 заветов”: 1) Не думай; 2) Если подумал, не говори; 3) Если сказал, не пиши; 4) Если написал, не печатай; 5) Если напечатал, не подписывай; 6) Если подписал, отрекись”.

В начале 1940 года просочились слухи, что Наркомпрос решает поставить крест на музее. Бывший директор предпринимает отчаянную попытку отвести беду, “равную гибели Александрийской библиотеки”. Он уговорил руководителя Всесоюзного Географического общества Ю.М. Шокальского подписать слезное письмо Сталину. Тот согласился. Но через несколько дней, 26 марта 1940 года Юрий Михайлович внезапно умер.

Больше в огромной стране не нашлось желающих защитить музей. И его закрыли в начале 1941 года. Так, в “колыбели революции” был совершен еще один акт вандализма. Впрочем, Семеновым-Тян-Шанским к этому было не привыкать. В семнадцатом опьяненные революцией крестьяне сожгли их родовое имение Урусово, вырубили великолепный сад, аллеи из столетних лип и тополей, а одного из братьев расстреляли.

От кого вы охраняете природу?

“В тиши кабинетов и лабораторий идет ожесточенная классовая борьба. Вооруженные современным знанием кучки врагов пытаются исподтишка подрывать социалистическое строительство”, — писала в июне 1929 г. “Комсомольская правда”.

Краеведение — одно из массовых общественных движений, захлестнувшее страну в 20-х годах. Изучение географии, истории, этнографии родного края превратилось в подлинную научную народную самодеятельность. Дабы координировать деятельность многочисленных краеведческих организаций, а их количество за первые десять лет советской власти увеличилось в десять раз, в России было создано Центральное бюро краеведения (ЦБК). Возглавил его академик С.Ф. Ольденбург, одним из заместителей стал В.П. Семенов-Тян-Шанский.

Надо сказать, что в Россиийской Федерации в ту пору краеведческие общества были довольно активны в природоохране. Недаром Третий Всесоюзный съезд зоологов записал в своей резолюции: “Предоставить отделениям Государственного Географического общества и природоохранным краеведческим организациям право возбуждать уголовное преследование против лиц, виновных в нарушении природоохранных законов”.

Вскоре краеведы создали при своем центральном органе комиссию по охране памятников природы, собравшую обширную картотеку предлагаемых к заповеданию природных объектов. Краеведческие журналы, центральные и периферийные, превратились в рупор природоохранной мысли.

В.П. Семенову-Тян-Шанскому, вместе с братом Андреем, профессорами В.Л. Комаровым, Н.И. Кузнецовым удается провести несколько краеведческих совещаний, где обсудить проблемы защиты природы на Кавказе, создание заповедников Пушкинский уголок и Лахтинский в Ленинградской области.

1929-1930 гг. — начало многих “разоблачительных” кампаний, перечеркнувших отечественную культуру, науку, общественную жизнь. Новые “веяния” коснулись и краеведов.

Комиссия Наркомата Рабоче-Крестьянской инспекции, проверяющая ЦБК, нашла, что у краеведов “нет плановости”, много “узких уклонов”. Постановлением Коллегии НРКИ природоохранная комиссия ЦБК была расформирована, а Всероссийское общество охраны природы подчинено ЦБК. Были закрыты “Известия ЦБК” и “Краеведение”. Вместо них стал выпускаться журнал “Советское краеведение”, хотя многие известные краеведы не были согласны с таким названием, считая, что краеведение не может быть “советским” или “антисоветским”, оно едино “от века и до века”. В Белоруссии закрыли краеведческий журнал “Наш край”.

Еще больший урон краеведческому движению нанесла IV, и, к слову сказать, последняя Всероссийская краеведческая конференция. На ней решили, по указке свыше, ликвидировать все местные краеведческие общества, создав вместо них окружные бюро краеведения. Это было крайне вредное решение, так как добровольные общественные организации заменялись теперь органами, выполняющими лишь административные функции. Общества краеведов стали закрываться. Так, если в 1930 г. в стране действовало 2334 краеведческие организации, то в 1932 г. их осталось уже 1493.

Живая работа подменялась цитатничеством, догматизмом, насаждением штампов. Если раньше краеведы действовали самостоятельно, то теперь всем вменялась строгая отчетность: к такому-то сроку районные бюро краеведения отчитываются перед окружными, окружные — перед Центральным. Частную инициативу заменили монопольными указаниями единого чиновничьего центра. Началась порочная практика навязывания формальных соцсоревнований, ЦБК вызвало на соцсоревнование Белорусское Бюро краеведения, белорусы — украинцев. Был расформирован научно-методический центр в Ленинграде и центр ЦБК оставался только в Москве. Это лишило периферийных краеведов помощи многих ленинградских ученых-географов, биологов, этнографов, историков.

Конференция провозгласила новый лозунг — “Краеведение — на службу социалистическому строительству”. Теперь общественная инициатива заменялась обязательным участием краеведов в поисках полезных ископаемых, сборе сведений о колхозах. Недаром, уже тогда, в 1930 г., многие старые краеведы заявили, что краеведение, как общественное движение — умерло.

В 1930 г. при Коммунистической Академии создается Общество краеведов-марксистов (ОКРАМ), куда, в основном, вошли люди, считавшие своим долгом критиковать все, что было сделано до сего момента в краеведении.

Председателем ОКРАМ был выбран известный государственный деятель, нарком юстиции Н.В. Крыленко, заместителем — И.Г. Клабуновский, чиновник из Наркомпроса, и секретарем — некто В.Ф. Карпыч. Общество краеведов-марксистов, замкнувшись на обсуждении вопросов борьбы с врагами в краеведении, превратилось в узкую, сектантскую организацию, так и не выросшую за 200 членов. В 1933 г. его пришлось распустить. Однако, несмотря на столь короткий срок, ее лидеры принесли немало вреда краеведческому движению.

Особенно активно с изобличениями выступал секретарь ОКРАМ’а В.Ф. Карпыч. Вместе с инженером Т.Васильевым он опубликовал в “Правде” разгромную статью “Краеведение и туризм — на службу социалистическому строительству”.

— “В краеведческой литературе, как теоретической, так и практической, до самого последнего времени господствовали антимарксистские и антиленинские установки... Возьмем хотя бы “Известия Государственного русского Географического общества” (Главнаука). Нумерация “Известий” продолжается с прошлого столетия, когда было организовано “Императорское русское географическое общество” (62-й год издания!). Единственным изменением в трудах общества, происшедшем от Октябрьской революции, является перемена одного слова на обложке “Известий” вместо бывшего “Императорского” значится “Государственное”... В “Известиях” не только ничего не говорится о новом, советском, но в статьях местных географов мы обнаруживаем прямые попытки сохранить и защитить свои прошлые позиции. Не лучше и с журналом “Охрана природы” (Главнаука). Авторы “Охраны природы” рассматривают природу по большей части не как базу развертывания производительных сил, а как предмет эстетического удовольствия.

...Общий вывод, который напрашивается после просмотра комплекта “Охраны природы” таков, что этот журнал под лозунгами безусловной охраны природы стремится сохранить эту природу... от пятилетки”.

В обстановке травли и слежки любые объединения по интересам, имеющие какое-либо существенное социальное значение, быстро приобретали вид “подпольной вражеской” организации. Провозглашенная Сталиным “культурная революция” на деле вылилась в кровавое, ничем не прикрываемое уничтожение культуры и науки. Были репрессированы многие видные краеведы, деятели охраны природы. В Ленинграде строить Беломоро-Балтийский канал отправили известного ученого — естественника профессора Бориса Евгеньевича Райкова. Активного деятеля краеведения и охраны природы Петра Евгеньевича Васильковского вместе с родными выслали на поселение в Среднюю Азию, где он затем был расстрелян как дворянин.

Общество охраны природы чудом удалось отстоять. А вот краеведческое движение — нет.

В 1937 г. СНК РСФСР принял постановление “О реорганизации краеведческой работы в центре и на местах”, поставившее последнюю точку на краеведческом движении. В нем было признано нецелесообразным “дальнейшее существование Центрального и местных бюро краеведения” и предписано Наркомпросу их ликвидировать, так как для краеведческой работы нет “никакой необходимости создавать специальные особые организации”. Всю краеведческую деятельность предлагалось вести в вузах, школах, музеях, домах культуры.

Воспользовавшись демагогическими лозунгами сталинской “культурной революции” к власти во многих направлениях науки прорвались не просто неучи, а глубоко аморальные типы.

—”Презент”, — писал об одном из таких академик В.И. Вернадский, — “молодой “ученый”, кажется неглупый, но малообразованный, начитанный”.

Неплохо вызубрив марксистских классиков, этот низкорослый чернявый юноша, в начале своей карьеры, еще до “звездной” встречи с Лысенко, решил попробовать себя в зоологии.

На Всесоюзной фаунистической конференции, зимой 1932 года, проходившей в Ленинграде, он принялся поучать маститых зоологов: “Советский фаунист должен стать инженером-изобретателем, инженером-реконструктором животного организма, активно подбирающим нужную для соцстроительства фауну”.

И уважаемые зоологи-профессора: Павловский, Кожевников, Станчинский, Аверин, Беллинг, Вучетич, слушая всю эту чушь, согласились с Презентом, мол “счастливы сознавать, что живут в период мощного расцвета науки, вызванного пролетарской революцией”.

Но тут разразилось непредвиденное. Выходцы из дворянских фамилий, которым следовало вообще молчать на празднике советской зоологии, старые “буржуазные” профессора М.Н. Римский-Корсаков и А.П. Семенов-Тян-Шанский вдруг подвергли сомнению два непоколебимых, как ахиллесовы столбы, тезисы: — о “партийности науки” и “социалистическом переделывании природы”. Кстати, А.П. Семенов-Тян-Шанский, являлся единственным в СССР ученым, кто в 1932 г., и позже, в 1933 г., на ноябрьской сессии АН СССР, выступил открыто против строительства мощных ГЭС на Волге.

Кроме всего прочего А.П. Семенов-Тян-Шанский потребовал отмены цензуры на фаунистические работы.

Трех ученых больше всего критиковал Исай Презент: Станчинского, А. Семенова-Тян-Шанского и Римского-Корсакова.

— “Придет ветер, придет буря и будет падение столь великое, — этот евангельский стих звучал в словах профессора Тян-Шанского”, — говорил Презент. “Он боится мести природы, ведь человек так ничтожен. Но как эта природа терпит 15-16 лет большевиков и ничего, почему она не отомстила? (...) Все наше строительство в глазах Семенова-Тян-Шанского выглядит как вредоносная деятельность, чувствуется охрана природы от наступления деятельности социалистического строительства”.

Да, этих “аристократов-еретиков”, естественно, конференция заклеймила, но факт остался фактом и вошел в историю. Да, у нас было дворянство, представители которого ценой собственной жизни поддерживали идеалы чести и достоинства на должном уровне. Дворянство уничтожили, и этот уровень катастрофически упал.

Роковой идеологический ураган, что разрушил культурное наследие так называемого петербургского периода “серебряного века”, духовно отбросил наше общество в глубь веков. Выбраться из этой исторической “ямы” не в силах мы и до сих пор.

Старейшему работнику Лапландского заповедника Олегу Измайловичу Семенову-Тян-Шанскому я обязан двумя фотографиями.

На одной — высокий, добродушный, в кожанке, с большущей папкой под мышкой: Вениамин Петрович. На другой запечатлен усталый седой человек в пенсне. Андрей Петрович отдыхает, удобно расположившись в любимом кресле. Разглядывая эти два снимка, я вдруг поймал себя на мысли, что отыскал еще одну существенную деталь, характерную для обоих братьев. Это улыбка. Добрая и близорукая, свойственная людям трагически ушедшей от нас культурной элиты.