Д.Н. Кайгородов
П.И. Чайковский и природа

(Опубликовано: Дм. Кайгородов, 1907, "П.И. Чайковский и природа", Спб. Типография А. Суворина, 46 стр.)

(...) П.И. Чайковский обладал удивительно сильным, можно сказать феноменальным, чувством природы. Мне неизвестно другого примера человека, который так сильно воспринимал бы впечатления от красот природы и так сильно на них реагировал. Мало сказать, что П.И. страстно любил природу - он ее обожал.

Раннее детство П.И-ча, до 8-летнего возраста, прошло среди сельской обстановки, среди живописной природы Саратовского уезда Вятской губернии, где отец П.И-ча был начальником известного Воткинского горного завода.

(...) У 11-ти-летнего мальчика уже проявляется чувство красоты природы и наблюдательность: "Эта деревня так красива! (пишет он своим родителям в 1851 г., из деревни под Петербургом, где тогда проводил лето). Окрестности восхитительны! Расположена она на холме, против нее аллея, ведущая к озеру, в котором много рыбы, налево от аллеи птичня. С другой стороны дома сад, за этим садом большая аллея, ведущая в рощу" и т.д.).

(...) Но для того, чтобы соприкосновение с деревенской обстановкой и природой проявило на П.И-ча свою благодетельную силу во всей ее полноте, для этого оно должно было сопровождаться полным одиночеством. Так, автор биографии свидетельствует, что, когда П.И. бывал в деревне один, он чувствовал прилив силы и энергии, совершенно ему незнакомой в суете городской жизни. "Одиночество во время прогулок для него так же было необходимо, как и в часы занятий", - говорит М.И. "Не только люди, любимая собака его стесняла. Всякий свидетель наслаждения, внушаемого природой, расхолаживал настроение; всякое изъявление восторга словами убивало самый восторг, и в ту минуту, когда он говорил собеседнику: "как здесь хорощо"! ему уже не было и в действительности означало: "как здесь было бы хорошо, если бы я был один"! К тому же, прогулка большей частью была и временем сочинения". В одном из писем к г-же фон-Мекк (из Каменки, от 22 апреля 1878 г.) находим следующий характерный рассказ о том, как однажды П.И. блаженствовал в полном деревенском одиночестве: "...Я не знаю большего удовольствия, как провести несколько времени в деревне, в совершенном одиночестве. Со мною это случилось только раз в жизни. Это было в 73-м году. Прямо из Парижа, в начале августа, я поехал в Тамбовскую губернию к одному холостому приятелю. Случилось, что ему как раз в это время нужно было съездить в Москву. Таким образом, я очутился совершенно один в прелесном оазисе степной местности. Не могу вам передать, до чего я блаженствовал эти две недели. Я находился в каком-то экзальтированно-блаженном состоянии духа, бродя днем один по лесу, под вечер - по низменной степи, а ночью, сидя у окна и прислушиваясь к торжественной тишине захолустья, изредка нарушаемой какими-то неопределенными звуками. В эти две недели, без всякого усилия, как будто движимый какою-то сверхестественною силой, я написал начерно всю "Бурю". Какое неприятное и тяжелое пробуждение из чудного сновидения произвело на меня возвращение приятеля! Разом все чары непосредственного общения с природой, во всем ее несказанном величии и великолении - пали. Уголок рая превратился в произаическую помещичью усадьбу. Проскучавши дня два-три, я уехал в Москву".

Узнав из этого письма о таком свойстве души П.И-ча, - свойстве расцвета пышным цветом творчества на лоне сельской природы, при непременном условиии полного одиночества, - Н.Ф. фон-Мекк, в трогательно-утонченной заботливости своей к нашему славному композитору, не замедлила изыскать средства к удовлетворению таковой его душевной потребности, предложив ему погостить "в полном одиночестве" в ее браиловском имении. П.И. с радостью воспользовался этим приглашением, а также и последовавшими, и провел по несколько недель, в 1878, 79 и 80 гг., сначала в самом Браилове, а затем и в соседних с ним Симаках. Насколько угодила П.И-чу любезная хозяйка браиловского имения, видно из его писем: "...Я провел целый ряд незабвенных для меня дней; я испытал в Браилове столько самых чистых, светлых наслаждений, я так много упивался прелестями здешней симпатичной природы, мне было так хорошо, привольно, что эти дни навсегда останутся в моей памяти светлым, чарующим воспоминанием"... (Из письма к г-же фон-Мекк, от 29 мая 1878 г., из Браилова). - В другом письме (к ней же от 14 апреля 1879 г. из Каменки) читаем: "...В Браилове хочу отдаться безраздельно все увеличивающейся любви моей к природе. Нет места во всем мире, которое давало бы мне в этом отношении так много простора. Жить в вашем доме, чувствовать себя у вас, быть безусловно свободным и одиноким, иметь возможность быть каждый день в лесу, целый день находиться среди зелени и цветов, ночью слушать под окнами соловья, и всему этому еще пользоваться вашими книгами и инструментами, бродить по милому дому и думать о вас, все это - сочетание таких небывало благоприятных условий для наслаждения, какого мне не найти нигде. Если в довершение всего я дождусь расцветания сирени, которая у вас составляет роскошнейшее украшение парка, то, кажется, нельзя себе представить более соблазнительного существования".

Нельзя при этом не упомянуть, что впоследствии П.И. посвятил памяти о своем пребывании в Браилове три свои произведения, написаные для скрипки с фортепиано и названные: "Воспоминания дорогого места", из которых третье - Melodie - принадлежит к числу очаровательнейших творений нашего композитора и пользуется огромной популярностью. Про эту "мелодию" по истине можно сказать, что она пропета с неба...

И в Симаках П.И. блаженствовал не менее, чем в Браилове: "...спешу тебе сообщить о первых здешних впечатлениях" (пишет он, между прочим, брату М.И-чу, из Симаков, от 9 августа 1879 г.). "Они удивительно приятны. Домик старый-престарый, густой сад с вековыми дубами и липами, очень запущенный и именно поэтому-то и восхитительный, река в конце сада, чудный вид на село и дальний лес с балкона"... Кругом усадьбы поля, перелески, где можно бродить, не встречая никого, что я сейчас и сделал в невыразимым удовольствием... "Вся обстановка чудная и я наслаждаюсь невыразимо...". Летом следующего (1880) года, в время вторичного своего пребывания в Симаках, П.И. пишет к г-же фон-Мекк: "...Какая ночь была сегодня! Я насилу в два часа пополуночи мог оторваться от окна своего. Луна сияла во всем блеске, а тишина, а ароматы от цветов, а эти чудные, неопределенные звуки ночи, - Боже мой, как все это хорошо! Милый друг мой, я рад, что вы ы Интерлакене, который я очень люблю, но все-таки не завидую вам. Едва ли могут где бы то ни было существовать условия жизни, более подходящие к моему идеалу, как Симаки. Сегодня целый день я чувствую себя, как среди фантастически-чуднаго сновидения".

А насколько глубоко было влияние этих пребываний среди столь симпатичной для П.И-ча обстановки на его музыкальную душу, прекрасно видно из следующих замечательных строк его письма к г-же фон-Мекк (от 7 августа 1880 г.) по возвращении в Каменку, после 4-х недельного пребывания сначала в Браилове, а затем в Симаках: "Вы, вероятно, удивитесь милый друг мой, узнавши, что я ездил в Киев (на два дня) и лишь вчера вернулся..." "Вечера проводил в Шато де-Флер и наслаждался музыкой"... "Когда я услыхал, войдя в сад, звуки знаменитой интродукции к "Роберту", то чуть не лишился чувств от силы впечатления, которое испытал. Впрочем я вообще нахожусь теперь в период какой-то особенной восприимчивости к музыкальным впечатлениям. Пребывание в Симаках и преизобилие чудных, счастливых минут собеседования с матерью природой - наполнило все мое нравственное существо каким-то неопределенным и неодолимым влечением к красоте. И при всяком ощущении красоты в области искусства, я едва в состоянии совладеть с собой, чтобы не разрыдаться"... И - прибавлю от себя - сколько музыкальных красот, которыми так богаты творения нашего славного композитора, может быть обязаны именно подобными "чудными, счастливыми минутами собеседования с матерью-природою", о которых упоминает П.И. в только-что цитированном письме.

Из отдельных, так сказать, элементов природы, П.И. проявлял особенно трогательную, с годами все возраставшую, любовь к цветам. С любовью он их сеял и сажал, с любовью выращивал, с любовью и интересом следил за их развитием. Так, живя в Майданове, он заносит в свой дневник (от 4 августа 1886 г.) между прочим следующие строки: "После обеда в ближний лесок ходил и очень наслаждался, в особенности устроенной мною тенистой дорожкой. Вообще, слава Богу, я стал снова вполне доступен общению с природой, - способности в листке и цветочке понимать и видеть что-то недосягаемое, дающее жажду жизни... И дома я стал особенно заниматься цветами, хотя бы вьющимся растением у галереи, за изумительным ростом которого слежу с величайшим интересом. Таинственно и торжественно".

Любимейшим цветком П.И-ча был ландыш. Люби он его прямо восторженной любовью: - "до бешеного обожания" - по выражению самого П.И-ча. В письме к г-же фон-Мекк из Флоренции (от 12 фев. 1878 г.) он пишет: "...Весна хотя еще не пришла совсем, но приближается быстрыми шагами. Цветов на улицах множество, есть даже мои любимые ландыши, и очень не дорогие. Один вид этих цветов, красующихся в эту минуту на столе моем, уже достаточен, чтобы внушить любовь к жизни". В письме все к той же г-же фон-Мекк, из Сан-Ремо (от 16 января 1878 г.) П.И. задает ей вопрос: "...Любите ли вы цветы?" - и продолжает: - "Я к ним питаю самую страстную любовь, особенно к лесным и полевым. Царем цветов я признаю ландыш; к нему у меня какое-то бешенное обожание. Модест, тоже любитель цветов, часто спорит со мной. Он стоит за фиалки, - я - за ландыши; мы пикируемся: я ему говорю, что фиалки пахнут помадой из табачной лавки, он отвечает мне, что ландыши похожи на ночные чепчики и т.д."...

(...) К лесу П.И. относился, как к главному историческому наслаждению, доставляемому природой. Так, в письме к г-же фон-Мекк (из Гранкина), от 26 июля 1884 г.) он между прочим говорит: "...Природа здесь степная, и хотя лес есть главный источник наслаждения от природы, но от времени до времени и степь имеет своеобразную прелесть, особенно вечером". Как сильно чувствовал П.И. красоту леса, об этом свидетельствуют следующие строки из его письма к брату А.И-чу (из Фастова, от 13 мая 1879 г.): "...Последние дни в Браилове провел приятно, благодаря божественной погоде, а также открытию нового, еще невиданого мною леса, который прелестью своею превосходить все, что только можно себе представить. Лес этот сплошь грабовый, т.е. поросший деревом, которое называется граб! Нет никаких слов, чтобы передать очарование этого леса. Точно будто это не в реальном, а в каком то сказочном мире происходит..." - А как сильно действовали на впечатлительную душу П.И-ча красота и торжественная тишина леса, видно из следующих мест его писем к г-же фон Мекк: "...Вчера ездил в лес"... "Что за чудный вечер, что за восхитительная прогулка! Когда солнце уже садилось, я, напившись чаю, бродил один, по яру, за зверинцем, и испытывал всю глубину наслаждения, доставляемого красотой леса, заходящего солнца и прохладой наступающего вечера, - думал, что такие минуты достаточны, чтобы ради них с терпением переносить маленькие невзгоды, которыми переполнена жизнь. Они достаточны, чтобы любить жизнь"... "Хочется жить, чтобы повторялись минуты, подобные тем, которые были прожиты мною вчера". (Из Браилова, от 8 июля 1880 г.). И еще (из Сан-Ремо, от 15 января 1878 г.) "...уселся под деревом (во время прогулки) и ощутил внезапно то высокое наслаждение, которое так легко мне доставалось в России, в деревне, во всех моих прогулках, и которого я так тщетно добивался здесь. Я был один среди торжественной тишины леса. Чудные минуты, ни с чем не сравнимые и не поддающиеся никакому описанию! Необходимое условие их - одиночество..."

После этого становится понятною та глубокая печаль, которую мы встречаем в письме П.И-ча(из с. Фроловского, от 5 мая 1890 г.) к брату М.И-чу, где он сообщает о вырубке Фроловского леса: "...Вот уже четвертый день, что я здесь. Дом по убранству не узнаваем"... "...вообще все стало богаче прежнего. Но зато вне дома - ужас. Весь, буквально весь лес вырублен, а остатки и теперь вырубаются. Осталась только роща за церковью: гулять негде... Господи, до чего исчезновение леса меняет совершенно характер местности и до чего это печально! Все эти милые тенистые уголки, существовавшие еще в прошлом году - голая плешь! Сеем теперь цветы"... - добавляет П.И., как бы в утешение себе...

(...) К горам и горному ландшафту П.И. отнесся с восторгом лишь при первом знакомстве с ними (в свою поездку в Соден и оттуда в Швейцарию, в 1870 г.), но очень скоро охладел и даже стал тяготиться горной природой. В письме к брату А.И-чу из Содена (от 1 июня 1870 г.) П.И. говорит: "...Что меня приводит в восторг - это вид гор. А что будет, если увижу Швейцарию!". - Немного времени спустя, он пишет уже из Швейцарии (брату М.И-чу, из Интерлакена, от 12 июня 1870 г.): "...я не в состоянии тебе описать, что я испытываю, находясь среди самой величественной природы, какую только можно себе представить. Восторгам и удивлению нет пределов. Как угорелый я бегал, не испытывая никакой усталости. Володя, который к природе равнодушен и который с самого приезда в Швейцарию интересуется только узнать, где же, наконец, швейцарский сыр - очень насмехается надо мной. А что же будет когда я дня через три пойду бродить пешком по горам, ущельям, ледникам?!.." - Но уже во второй свой приезд в Швейцарию, через два года, П.И., живя в Вене (на Женевском озере), заносит в свой дневник следующие строки: "...Среди этой величественной природы и впечатлений туриста я всей душой стремлюсь в Русь, и сердце сжимается при представлении ее равнин, лугов, рощ. О милая родина, ты во сто раз милее и красивее этих чудных уродов-гор, которые, в сущности, ничто иное, как окаменевшие конвульсии природы! У нас ты так спокойно прекрасна!.."

(...) Море П.И. любил бурное. Об этом мы имеем два свидетельства: одно из молодых его лет, когда он посетил Остенде в 1861 г., откуда писал: "Здесь было очень хорошо. Я ужасно люблю море, особенно когда оно шумит, а в эти дни оно как нарочно сумасшедствовало". Другое - из последних уже лет нашего композитора. Во время своего переезда через океан в Америку, в 1891 г., П.И. в письме к брату М.И-чу между прочим говорит: "...Когда я встал в 7 часов, она (погода) была настолько скверна и море настолько бурно, что я наслаждался, не взирая на огромные океанские волны".

Наслаждаясь и упиваясь красотами природы, П.И. в то же время и анализировал их - смаковал, так сказать, как знаток, те или другие элементы этих красот; он любовно вникал в них, сживался с ними; подходил к одному и тому же пейзажу в разные часы дня и при разной погоде, выискивая наиболее благоприятное для него освещение, и т.п. Так, в письме к г-же фон-Мекк, из Симаков (от 31 августа 1879 г.) читаем: "...В Симаках, кроме ближайших к дому мест, есть по близости очаровательные места, которыми наслаждаться можно или вечерком, во время заката, или в такой бессолнечный день, как сегодня"... "Днем, в солнечный день, солнце мешает смотреть на живописно раскинувшуюся деревню. Вечером же или в такой день, как сегодня, очень приятно усесться где-нибудь повыше и смотреть на необыкновенной величины старые ивы, растущие внизу, в перемежку с тополями; на село со скромной церковью (какую прелесть придает всякому сельскому виду скромная деревенская церковь!), на дальний лес"...

Но П.И. любовно вникал не в один только растительный мир. Так, автор его биографии говорит, что в Гранкине, в саду, был муравейник, которому П.И. "вечно благодетельствовал, принося ему из степи насекомых, главным образом горсти жуков "кузьки", в те годы страшного бича Полтавской губ. - Во время своего пребывания в Любеке (в 1888 г.) П.И. занес в свой дневник следующие строки: "...Прогулку совершал ту же, что и вчера, и на том месте, где вчера белку долго рассматривал, и сегодня искал ее, но не нашел"...

Мы уже встречали не раз в письмах П.И-ча такие выражения, как "наслаждаться до слез", "испытывать полноту блаженства", "глубину наслаждения" и т.п., когда он говорил о впечатлениях, испытанных им в том или другом случае, при соприкосновениях с природою и ее красотами, а также видели, какое благотворное во всех отношениях влияние оказывали на него эти сильные впечатления. Но вышеприведенные выдержки из писем П.И-ча еще не дают полного понятия о том, до каких необычайных размеров достигало его чувство природы, и до какого экстатического состояния духа способно было оно его доводить. Поэтому является необходимым, в дополнение к вышеизложенному, привести еще несколько собственных свидетельств П.И-ча, извлеченных из его писем, - свидетельств, из которых особенно ярко вырисовывается вся феноменальность его чувства природы и еще сильнее выказывается та великая благодетельная роль, которую сыграло это чувство в жизни нашего знаменитого композитора.

Яркое выражение результата пережитого напряжения чувства, вызванного созерцанием красоты природы, находим в следующих замечательных строках из письма к брату М.И-чу (из Симаков, от 8 июля 1880 г.): "...Я просто плаваю в каком-то океане счастливых ощущений. минута, час тому назад, когда я, среди прилегающего к саду поля пшеницы, был так подавлен восторгом, что пал на колени и благодарил Бога за всю глубину испытанного блаженства. Я был на относительном возвышении; невдалеке виднелся выглядывающий из густой зелени домик мой; вдали, со всех сторон, леса, расположенные на холмиках; за рекой село, откуда долетали мирные деревенские звуки, состоявшие из детских голосов, блеяний овец и мычаний возвратившегося стада; на западе великолепно заходило солнце, а на противоположной стороне красовалась уже полная луна. Повсюду красота и простор! Ай, ай, ай, что за минуты бывают в жизни! Ради них можно позабыть все!"

Кстати, по поводу этой выдержки из письма П.И-ча не могу не обратить внимания на то, что и здесь, как и во многих других подобных случаях, П.И. анализирует красоту данного момента природы - разлагает ее на главные составные части и, восхищаясь каждым элементом в отдельности, сугубо восхищается (до коленопреклонения!) всею гармоническою их совокупностью. Весьма распространено мнение, что анализ красот природы может лишь мешать силе впечатления и действовать расхолаживающим образом на душу, мешая непосредственности чувства. Это большое заблуждение. Конечно, я не стану утверждать, что красоты природы нельзя чувствовать, не отдавая себе отчета в слагающих ее элементах, но - есть чувство и чувство: дело в силе и полноте чувства. Как в музыке, воспринять полностью всю красоту гармонии сложного полифонического произведения может только музыкально-развитое ухо, способное одновременно и разлагать воспринимаемое сложное слуховое впечатление на его составные элементы и вновь соединять эти элементы в одно гармоническое целое, то же самое и относительно восприятия красот природы, всегда более или менее сложных. Чтобы быть способным сильно и полностью воспринимать впечатления от красоты природы, надо иметь хорошо раскрытые на природу глаза и уши. Пример П.И-ча Чайковского служит этому прекрасным подтверждением.

В другом письме (к г-же фон-Мекк из Браилова от 21 мая 1878 г.) читаем:

"...Никогда, за границей среди самых разительных красот роскошной южной природы, я не находил тех мгновений святого восторга, восторга от созерцания природы, которая выше даже наслаждений искусством..." Здесь, между прочим, знаменательно свидетельство П.И-ча о том, что восторг от созерцания природы он ставит даже выше наслаждения искусством. Искусство не было способно давать ему таких "мгновений святого восторга", какие давала природа. Что касается до свидетельства П.И-ча, в вышеприведенной выдержке, будто он за границей никогда не испытывал подобных восторженных настроений, то здесь П.И. ошибается: не далее, как в январе того же года, он пережил подобные минуты в Сен-Ремо, во время прогулки среди "торжественной тишины леса", как мы это читали уже в одном из его писем к г-же фон-Мекк. И впоследствии П.И. переживал подобные минуты за границей, как, например, это видно из письма к М.И-чу Чайковскому из Кларана (от 27 января 1879 г.), в котором, между прочим, читаем: "Ах, голубчик, что за дни стоят! Это что-то совершенно особое. Сегодня, после обычной послеобеденной прогулки, я пришел домой, получить кое-какие письма и сел их читать на балконе. Кончив чтение и подняв глаза, увидевши всю эту чудную картину, освещенную горячим, совсем весенним солнцем, я вдруг почувствовал такой наплыв того тихого и ни с чем несравнимого восторга, который доставляет только природа, что просидел в экстазе часа два без движения. Это имело на меня удивительно освежающее влияние. В последнее время я слишком был погружен в оперу, чтоб обращать внимание на красоты природы, но зато сегодня я вполне ощутил всю неизмеримость блаженства, которую оне способны доставить..." Здесь П.И. между прочим свидетельствует об "удивительно освежающем" влиянии на него пережитых им восторженных минут. О том же, а также и о влиянии подобных минут на творчество нашего композитора, свидетельствуют и следующие строки из письма его к г-же фон-Мекк от 12 апреля 1879 г., из Каменки, в которую он приехал из Петербурга - отдохнуть после постановки на сцену "Евгения Онегина": "...я все-таки совсем ожил здесь. Погода стоит чудная. Весна наступила окончательно. Фиалки отцветают, лес понемногу зеленеет, соловьи запели. По временам на меня находят те чудные минуты экстаза, которые может доставить одна природа"... Со второго дня своего пребывания здесь я стал заниматься, и моя пресловутая многострадальная сюита здесь быстро подвигается к концу..."

Хорошо зная всю благодетельность для себя подобных минут упоения природой, П.И. иногда - когда очень уже не в моч становилось для него тягота житейской суеты - отправлялся искать таких минут, подобно тому, как больной прибегает к испытанному лекарству, и, случалось, находил их. Один из подобных случаев рассказан им в интересном письме к брату Модесту (из Майданова, от 3 сентября 1886 г.):

"...На другой день после твоего отъезда я поехал в Москву. Завтракал на вокзале; прямо оттуда отправился в консерваторию на молебен и чтение отчета (а также речи в честь Листа, произнесенной Кашкиным). Погода была столь необыкновенно чудная, что, не дождавшись конца всех этих торжеств, поехал к Бутырской заставе, сел там на паровую конку"... "и очутился в Петровском-Разумовском"... "Ты не можешь себе представить, что это за прелесть. Я испытал, хорошо и тебе известный, тихий, торжественный восторг, который является, когда душа вполне открывает для восприятия впечатлений от красоты природы. Давно в такой степени я не наслаждался. И главное, что никто не тревожил моего одиночества в этом удивительном парке, который мало-по-малу переходил в лес; да какой лес! Потом был обед в честь Юргенсона в Эрмитаже. Спичи без конца и, в сущности, скука смертельная. Потом в компании кутил: был в Эрмитаже Лентовского и опять ужинал в трактире..."

Из этих строк явствует, что П.И., как говорится, сбежал с консерваторского торжества в лес Петровского-Разумовского (ведь погода была "столь необыкновенно чудная"!), припал там к "груди матери природы" и набрался у нее свежих сил, благодаря чему был в состоянии выдержать последовавший за торжеством обед, с его "смертельной" скукой, и последовавший затем "бурный" вечер... Конечно, это средство удавалось ему не всегда, - по заказу такие вещи не делались. Так, из того же письма видно, что на следующий день (после двух деловых заседаний и прослушанного квартета), П.И., по его словам, "хотел возобновить вчерашний восторг и поехал в лес - между парком и Петровским-Разумовским. Было приятно, но уже не так, как накануне"...

П.И. умел ценить полной ценой эти драгоценные минуты душевного общения с природой: он признавал их минутами "действительного счастья". Так, в одном из писем к г-же фон-Мекк (из Симаков, от 19 августа 1879 г.) он говорит: "...Только в одиночестве и на лоне симпатичной природы можно испытывать минуты действительного счастья..." И здесь же еще раз свидетельствует, что "даже искусство не может дать тех моментов экстетического восторга, которые дает природа".

И еще одна маленькая последняя цитата (из письма к г-же фон-Мекк, из Неаполя, от 13 февраля 1882 г.): "...Вчера, во время захода солнца, картина (Неаполитанского залива) была до того божествено хороша, что я плакал от наплыва чувств благодарности к Богу, посылающему мне это счастье".

Да. Обладание столь высоко развитым чувством природы действительно - большое счастье. Дойти до способности такого духовного восхищения от общения с природой, при котором наступает уже "тихий", "святой" восторг, значит дойти до высшей ступени развития чувства природы, - ступени, граничащей уже с чувством религиозным. Немногим это дается, и П.И. Ч-ий обладал этой способностью в высшей мере. Этот драгоценный дар неба питал его душу, возбуждал творчество и поддерживал телесные силы. Бог знает, без этого дара, дожил ли бы П.И. до 53-го года своей жизни и оставил ли бы нам столько дивных сокровищ своего музыкального творчества...

Яркий пример П.И. Чайковского показывает, какую великую роль может сыграть в жизни человека сильно развитое чувство природы. Чувство это, наравне с чувством религиозным (с которым оно близко родственно), прирождено каждому человеку, хотя бы иногда и в зачаточном состоянии; как и всякое другое чувтво, оно может быть воспитываемо и развиваемо. Родители и школа должны всемерно заботиться о культивировании этого чувства в нарастающих поколениях, - чувства питающаго и возвышающего душу и ведущего к "действительному счастью", столь редкому на нашей планете...