Стив Вандерхайден*
Факультет политических наук, Колорадский университет в Боулдере, США

В данной статье рассматривается, как антитеррористические законы и риторика были направлены против радикальной экологической тактики экотажа, направляя усиленные правоохранительные полномочия США в «войне с террором» против этой формы сопротивления и смешивая в сознании общественности тактику, наносящую ущерб только имуществу, с тактикой, направленной на нанесение насилия невинным людям.

Несмотря на значительные различия между «экотерроризмом» и подлинным терроризмом, эта ассоциация угрожает подорвать общественную поддержку защиты окружающей среды, на которой основываются тактики прямых действий, создавая стратегическую дилемму для радикальных экологов. Должны ли они продолжать поддерживать экотаж как жизнеспособную тактику защиты природы? Могут ли они столкнуться с обратной реакцией, если нападения на имущество вызовут насилие в отношении людей? Может ли радикальный экологизм отмежеваться от терроризма, не умаляя привлекательности движения и не ставя под угрозу его радикализм? С другой стороны, можно ли публично оправдать экотаж, можно ли на практике сохранить принципиальное различие между ущербом имуществу и ущербом людям, и должны ли радикальные экологи заниматься такой защитой? В этой главе рассматривается эта стратегическая дилемма вместе с лежащими в ее основе нормативными вопросами, в конечном итоге доказывая важность принципов в теории и на практике, признавая при этом различные трудности в их соблюдении.

Термин «экотерроризм» вошел в общественный лексикон в удобное время для тех, кто использует его в качестве юридического и риторического оружия против своих противников, но в крайне неудобное время для тех, против кого он используется. Придуманный и продвигаемый антиэкологическими активистами, обладающими острым чувством пропагандистской силы языка и горячо поддерживаемыми законодателями, симпатизирующими их программе дерегулирования, этот термин вызывает ассоциации между терроризмом и радикальным экологизмом, создавая призрак еще одной группы экологических активистов, которые, возможно, будут подвергаться преследованиям со стороны правоохранительных органов. -экологическими активистами, обладающими острым чувством пропагандистской силы языка, и горячо принятый законодателями, симпатизирующими их программе дерегулирования, этот термин вызывает ассоциацию между терроризмом и радикальным экологизмом, насаждая в общественном сознании призрак еще одной группы фанатиков и массовых убийц, стремящихся уничтожить «наш» образ жизни. Затушевывая моральные различия между саботажем по экологическим мотивам («экотаж») и подлинным терроризмом, противники экологических целей успешно направили юридическую и нормативную силу антитерроризма против тактики и, по extension, против дела, с которым она связана, иллюстрируя опасность того, что такое мощное понятие остается настолько плохо понятым и неоднозначно определенным, что демагоги могут использовать его с такой неосмотрительной свободой против тех, над кем они стремятся получить несправедливые юридические, политические и социальные преимущества. Обвинительные термины, подобные этому, не опираются на рациональные аргументы, но оказывают настолько сильное нерациональное воздействие, что для противодействия предвзятости, которую они вызывают, требуется нечто большее, чем научное опровержение. Тем не менее это обвинение требует некоторого ответа от обвиняемых или от их имени, учитывая озабоченность, вызванную его неявным обвинением. Формально говоря, обвинение в терроризме влечет за собой усиление полномочий правоохранительных органов, меньшее количество процедурных ограничений на такие полномочия для защиты лиц, подозреваемых в поддержке терроризма, и значительное ужесточение приговоров в виде «усиления наказания за терроризм»¹ для активистов, обвиняемых в преступлениях, в которых могут быть продемонстрированы экологические цели. Менее формально это может означать презумпцию виновности, бессрочное содержание под стражей без доступа к адвокату, невозможность получить справедливое судебное разбирательство и виновность по ассоциации — последствия, которые постигли некоторых из тех, кто подвергается преследованиям в рамках продолжающейся «войны с террором», даже если ни в одном письменном заявлении о политике это не заявляется (Cole 2003). Неофициально для многих это представляет собой неминуемую угрозу, нечестивый союз с джихадистами, ведущими войну с Западом, изменнический заговор, ненависть к свободе и презрение к порядочности. Теперь, когда радикальные экологи ассоциируются в общественном сознании с самыми отвратительными преступлениями — обвинение, которое будет более подробно рассмотрено ниже — они сталкиваются со стратегической дилеммой при принятии решения о том, как реагировать. С одной стороны, они могут решить продолжать защищать выборочное использование экотажа как политической тактики, осуществляемой в рамках принципиальных ограничений, подчеркивая важнейшее различие между преступлениями против собственности и насилием против людей, и надеяться, что общественность сможет понять важнейшее моральное различие, которое политики и антиэкологические активисты оппортунистически затушевали. Подтверждая эти моральные ограничения и более четко формулируя, когда экотаж может быть оправданно использован, а когда его следует избегать, радикальные экологи, возможно, смогут выработать более симпатичную для общественности аргументацию в пользу вопросов, для которых эта тактика одобряется, и удержать экстремистов в своих рядах, которые могут быть склонны переступать эти границы и совершать акты или угрозы насилия в отношении людей. Но, поступая так, они рискуют вызвать негативную реакцию общественности на экологические проблемы, которые ассоциируются с терроризмом, привлечь к себе повышенное внимание правоохранительных органов и потенциально нарушить деятельность законных экологических групп, признанных виновными по ассоциации, а также значительно увеличить ожидаемые затраты для потенциальных активистов, заинтересованных в присоединении к борьбе за более эффективную защиту окружающей среды. Какими бы убедительными ни были их публичные аргументы в защиту экотажа и его отделения от настоящего терроризма, инерция существующих кампаний «экотерроризма», скорее всего, заставит некоторых рассматривать такие тактики как моральный эквивалент массовых убийств, и, вероятно, это будут люди, для которых призывы к разуму, тонким моральным категориям и публичные предупреждения о самоуправстве останутся неуслышанными. Усиление угроз насилия в отношении экоактивистов всех видов может стать неизбежным следствием следования по этому пути.

Другой стороной дилеммы является вариант отказа от экотажа, признание его искусственной связи с терроризмом в общественном сознании, отказ от того, что, как показывает яростная кампания против него, является потенциально ценным инструментом, и отказ от любой будущей возможности усилить принципиальные ограничения на его использование. Этот вариант почти наверняка приведет к расколу среди экорадикалов, причем некоторые откажутся поддержать уступки, сделанные другими, и, возможно, подтолкнут более радикальную фракцию к более активному использованию экотажа, в то время как более умеренное крыло будет осуждать эту тактику. Такое внутреннее разделение среди радикалов в любом случае подорвало бы достоверность любой защиты эко-тажа по принципу, а также любого отказа от него как от незаконной тактики, и, таким образом, вероятно, запутало бы вопрос настолько, что «усиление терроризма» могло бы начать привязываться к формам экологического протеста, не связанным с насилием, учитывая продолжающуюся неоднозначность определения терроризма и ободренную оппозицию. Возможно, наиболее серьезным последствием будет то, что уступка антиэкологическим задирам, отстаивающим этот термин, и отказ от ценной политической тактики без получения чего-либо взамен, скорее всего, будет воспринята как признак того, что бывшие радикальные деятели и группы, призывавшие к моральным ограничениям на использование этой тактики, «продались» робкому и неэффективному экологическому мейнстриму, поощряя дальнейший радикализм в отсутствие принципиальных ограничений, сформулированных нынешними защитниками эко-тажа. Оба варианта рискованны, и в данной статье будет описано, как возникла эта стратегическая дилемма, и будут рассмотрены риски, связанные с каждым из ее аспектов.

От «экотажа» к «экотерроризму» Термин «экотаж» относится к внеправовым тактикам радикальных экологических групп, стремящихся нанести целенаправленный экономический ущерб лицам и компаниям, которые, по их мнению, причиняют серьезный экологический вред. Согласно определению Майкла Мартина «экосаботаж» , экотаж можно определить как незаконные и непубличные действия, мотивированные «чувством религиозной или моральной озабоченности», которые «направлены на то, чтобы остановить, сорвать или замедлить какой-либо процесс или действие, считающиеся вредными для окружающей среды» (1990, с. 294). В отличие от гражданского неповиновения, когда действия совершаются публично и протестующие добровольно принимают наказание за свои внеправовые формы протеста, экотаж обычно совершается тайно, и лица, ответственные за эти действия, стремятся избежать правовых последствий, хотя группы могут позже взять на себя ответственность за такие действия в надежде повлиять на общественное мнение. Эта нежелание сталкиваться с правовыми последствиями частично объясняется тем, что экотаж в основном ориентирован на частную аудиторию, а также практическими соображениями, связанными с нанесением материального ущерба — от незначительных мелких повреждений, таких как вырывание геодезических кольев и вывод из строя оборудования путем перерезания электрических проводов, до серьезных актов вандализма, таких как поджоги и потопление китобойных судов, — что значительно увеличивает наказание для тех, кто пойман и привлечен к ответственности, по сравнению с гражданским неповиновением. Как будет подробнее рассмотрено ниже, несколько видных ранних сторонников этой тактики — в том числе Эд Эбби через своего персонажа Дока Сарвиса в «Банде с гаечным ключом», Дэйв Форман в своем практическом руководстве «Экозащита» и Пол Уотсон из «Морских пастухов» — подчеркивали принципиальные ограничения, включающие строгие меры предосторожности против причинения вреда людям, но сам термин не предполагает таких ограничений. Такие моральные ограничения легли в основу ключевых дебатов среди экорадикалов по поводу использования экотажа, в том числе в рамках Earth First! по поводу забивания гвоздей в деревья в 1980-х годах, когда стало очевидным, что гвозди, вбитые в немаркированные деревья, могут нанести вред лесорубам или работникам лесопилок (Long 2004, стр. 33–35), и составляют ключевые аспекты текущего стратегического дилеммы.

Как тактика, экотаж отличает радикальные экологические группы от таких мейнстримных организаций, как Sierra Club, которые полностью отказываются от внеправовых тактик, а также от таких групп, как Greenpeace, которые участвуют в ненасильственных прямых действиях и политическом театре, но отказываются наносить ущерб имуществу. Хотя радикальные экологи обычно оправдывают свои моральные обязательства по защите окружающей среды биоцентризмом (Foreman 1991, Helvarg 1994, Long 2004), они обычно разделяют многие цели, которые преследует основное экологическое движение, даже если они менее готовы идти на компромисс в отношении этих целей, чем другие группы.

Таким образом, радикальный экологизм отличается от основного экологизма своей уникальной готовностью одобрять экотаж как тактику, а не какой-то набор более радикальных целей. Как отмечает Марк Сомма, некоторые экорадикалы также поддерживают идеологию «революционного экологизма», которая, напротив, «требует другой концептуальной парадигмы, новых ценностей и образа жизни, а также кардинально иного набора социальных институтов» (2006, с. 38), но одно не обязательно влечет за собой другое. Поскольку действия могут быть криминализированы, а цели и убеждения — нет, те, кто стремится смешать радикальный экологизм с терроризмом, стремятся подорвать доверие к экологическим целям, атакуя радикальные средства достижения этих целей, и поэтому сталкиваются со многими из тех же стратегических вопросов, что и их оппоненты. В обоих случаях центральный стратегический вопрос касается эффективности экотажа в влиянии на общественное мнение за или против более строгой защиты окружающей среды, будь то путем использования и защиты этой тактики или путем ее демонизации. К этим стратегическим вопросам мы вернемся после краткого обзора истории попыток превратить «экотаж» в «экотерроризм». Подобно усилиям по связям с общественностью в США, направленным на создание популистских восстаний против «налога на смерть» и «штрафа за брак»² с помощью языковых брендинговых кампаний, термин «экотерроризм» вошел в общественный лексикон благодаря успешной попытке политической правой в США достичь своих политических целей путем мощного введения в заблуждение общественности по вопросу государственной политики. Антиэкологический активист Рон Арнольд придумал этот термин в одноименной статье в журнале Reason в 1983 году

, расширив свою кампанию по размыванию границ между экологическим активизмом и терроризмом в своей книге 1997 года «Экотеррор: насильственная программа спасения природы» и направив свой Центр защиты свободной предпринимательской деятельности и онлайн-сеть «Eco-Terrorism Response Network» в качестве ведущих сторонников принятия законов штата и федеральных законов об «экотерроризме». Он был вызван для дачи показаний перед подкомитетом Палаты представителей США по преступности в 1998 году «Слушания по актам экотерроризма, совершенным радикальными экологическими организациями», организованного конгрессменом Фрэнком Риггсом (R-CA) после того, как члены Earth First! устроили ненасильственную акцию протеста против его поддержки политики неустойчивой вырубки лесов, притащив в его офис гигантский пень. В своем свидетельстве Арнольд продемонстрировал явное предпочтение ассоциировать всех экологов с терроризмом, назвав процесс, в результате которого рабочие теряли работу в отраслях, связанных с природными ресурсами, в результате экологических судебных исков, своего рода «экономическим терроризмом», хотя такие судебные иски не сопровождаются насилием и направлены лишь на то, чтобы потребовать от федерального правительства соблюдения своих собственных законов. Но эта ассоциация нашла поддержку у союзников, таких как Риггс, о чем свидетельствует выбранное им название слушаний, заложившее семя, которое позже расцвело в благоприятной атмосфере «войны с террором».

Арнольд, который как основатель движения «Мудрое использование» хвастался, что «наша цель — уничтожить экологизм раз и навсегда» (Helvarg 1994, стр. 8), нашел в «экотерроризме» успешный бренд для своей давней кампании против экологических норм. Зловещая ассоциация, вызываемая этим термином, как и «феми-наци» и «исламофашист» (оба термина также придуманы американскими правыми), опирается на глубоко укоренившиеся страхи и вызывает рефлекторную враждебность, не предоставляя никаких доказательств и не призывая к тщательному концептуальному анализу. Их цель — запугать и мобилизовать через страх, а не информировать. В современном политическом дискурсе «терроризм» стал уничижительным, но аморфным термином, который без разбора используется для описания широкого спектра политических оппонентов и стал обвинением, которое можно использовать для того, чтобы заставить замолчать оппозицию, запугать потенциальных критиков, а в некоторых случаях — бессрочно содержать под стражей, в тайне и без надлежащего судебного разбирательства, тех, кто связан с признанной «террористической» организацией, независимо от того, занимается ли эта организация фактическим терроризмом и имеет ли обвиняемый доказанную связь с этой группой. Тщательное определение этого термина ограничило бы его произвольное применение и дало бы возможность тем, кто ложно обвиняется в терроризме или его поддержке, опровергнуть эти обвинения, поэтому такие люди, как Арнольд, ищущие юридические и политические ресурсы в его неоднозначности, не заинтересованы в том, чтобы состоялась рациональная публичная дискуссия о природе терроризма, предпочитая вместо этого сохранить иррациональную силу концепции, которая вызывает страх, но плохо понимается.

Кампания по связям с общественностью, начатая Арнольдом и поддержанная множеством людей и групп, открыто враждебно настроенных по отношению к целям, для которых используется эко-терроризм, ввела термин «эко-терроризм» в общеупотребительный лексикон и, в результате этой кампании, привела к введению в действие « законы об «экотерроризме», но это лишь побочные результаты ее основного успеха, который заключается в использовании общественного страха и иррациональных предрассудков, настолько глубоких, что они не поддаются рациональному анализу и, следовательно, рациональному опровержению. Как только эта искусственная ассоциация и ее коварная сила мобилизованы, их можно легко использовать, чтобы очернить активистов, участвующих в ненасильственном гражданском неповиновении, с помощью тех же методов, что и в отношении реальных террористов, совершающих массовые убийства в колоссальных масштабах. «Терроризм» стал высокодоходным брендом, который, в отличие от коммерческих брендов, используемых для продажи товаров, имеет эффект очернения в глазах общественности практически всего, с чем его можно успешно ассоциировать, как правило, без ссылки на какие-либо объективные свойства данного объекта и часто вопреки этим свойствам. Как и другие бренды, чрезмерное использование может в конечном итоге ослабить его силу, но через шесть лет после терактов 11 сентября его негативный резонанс не ослабел, несмотря на экспоненциальный рост числа людей, групп и причин, связанных с ним (Rampton 2001). В качестве доказательства того, что этот термин перешел из маргинальной антиэкологической политики в мейнстримную культуру, в 1997 году «экотерроризм» был добавлен в Оксфордский словарь английского языка³, что придало легитимность попыткам привязать бренд «терроризм» к радикальным экологическим тактикам и делам. Но могут ли эти обвинения устоять? Насколько бы успешной ни была эта PR-кампания — а волна новых законов об «экотерроризме» и некритичное повторение этого термина в популярных СМИ свидетельствуют о значительном успехе — заслуживает ли экотаж такого клейма? Если да, то стратегическая дилемма, с которой сталкиваются экорадикалы, легко решается, даже если неточность этой ассоциации сама по себе не может рекомендовать какое-либо конкретное решение.

Экотерроризм в законе и воображении

Прежде чем рассматривать обоснованность расширения определения терроризма с целью включения в него действий или угроз, направленных против собственности, а не против людей, мы должны изучить его традиционное определение и моральный статус. Терроризм традиционно определяется как «преднамеренное использование насилия или угрозы насилия для достижения целей политического, религиозного или идеологического характера . … посредством запугивания, принуждения или внушения страха» (Чомски, 2003, с. 69), причем насилие либо применяется, либо угрожает применением в отношении населения. Майкл Уолцер, сравнивая террористические акты с другими формами сопротивления в военное время, определяет их специфическое правонарушение как отказ соблюдать традиционные ограничения теории справедливой войны, особенно в отношении иммунитета некомбатантов (1977, стр. 197–206). Согласно этому традиционному объяснению, насилие в отношении собственности может терроризировать население в соответствующем смысле, но только в том случае, если при этом оно угрожает дальнейшим насилием в отношении людей, а не просто собственности. Действия, которые сохраняют принципиальное различие между людьми и имуществом — не нанося вреда и не угрожая нанести вред людям — должны отличаться от подлинного терроризма в теории и также должны отличаться от более предосудительных тактик в рамках закона. Как я уже утверждал ранее (Vanderheiden 2005), экотаж должен пониматься как преступление, категорически отличающееся от терроризма, и это различие до недавнего времени признавалось не только в научном анализе терроризма, но и в антитеррористическом законодательстве.

Согласно законодательству США, терроризм определяется как действие, «направленное на оказание влияния или воздействия на поведение правительства путем запугивания или принуждения, либо на ответные меры против действий правительства», ⁴, но это определение было значительно расширено в соответствии с Законом США «О патриотизме» 2001 года, чтобы конкретно включить в него нападения на неодушевленные объекты. Среди действий, добавленных в список федеральных преступлений, которые должны рассматриваться как терроризм, были «поджог в пределах особой морской и территориальной юрисдикции» и «уничтожение линий связи, станций, или систем», но, пожалуй, наиболее четким формулировкой, приравнивающей экотаж к терроризму, является включение в закон в качестве терроризма любого действия, которое «злонамеренно повреждает или уничтожает, или пытается повредить или уничтожить с помощью огня или взрывчатых веществ любое здание, транспортное средство или другое недвижимое или личное имущество, используемое в межгосударственной или внешней торговле или в любой деятельности, влияющей на межгосударственную или внешнюю торговлю» .⁵Многолетнее давление со стороны антиэкологических групп с целью квалифицировать экотаж как терроризм увенчалось успехом в 2001 году, когда Конгресс США сделал именно это, инициировав правовую прерогативу для прокуроров требовать драконовских «усиленных наказаний за терроризм» для подсудимых, обвиняемых в преступлениях, которые могли быть мотивированы желанием защитить окружающую среду.

Хотя теракты 11 сентября послужили толчком к резкому расширению полномочий правоохранительных органов, на которые претендовали официальные лица и агентства США в рамках Закона о патриотизме (PATRIOT Act) — быстро разработанного и протащенного через Конгресс без особого контроля или обсуждения после этих терактов — попытки государства расширить антитеррористические полномочия, чтобы использовать их против радикальных экологических групп, предшествовали этим событиям. Выступая перед Конгрессом в мае 2001 года, директор ФБР Луис Фри (Louis Freeh) определил «экстремистов, представляющих особый интерес» из движений за права животных и защиту окружающей среды, которые «все чаще прибегают к вандализму и террористической деятельности в попытках продвинуть свои идеи», тонко переопределив терроризм как акты или угрозы насилия, «совершаемые против людей или имущества» (курсив мой), чтобы оправдать свое обозначение таких групп как «экотеррористов»,⁶ несмотря на отсутствие в то время правового основания для такого обвинения.

Хотя ФБР, возможно, и считало такие группы террористическими, расширение определения терроризма, включив в него нападения на имущество, а не на людей, до того, как такое расширение было закреплено в законе, должно было, по крайней мере, сопровождаться публичным обоснованием этого изменения, но такого обоснования так и не было предоставлено. Бюро решило начать определять терроризм несколько иначе к 2001 году, это тонкое изменение не было оспорено, и действия, которые ранее считались простым вандализмом или саботажем, стали террористическими атаками.

К началу 2002 года, после изменений в определении, внесенных законодательным указом через Патриотический акт прошлой осенью, необоснованные утверждения Фриха стали политикой. Оценивая « угрозы экотерроризма» перед Конгрессом США в феврале 2002 года, глава отдела по борьбе с внутренним терроризмом ФБР Джеймс Джарбо повторил формулировку из более раннего свидетельства Фри, определив экотерроризм как «использование или угрозу использования насилия криминального характера против невинных жертв или имущества экологически ориентированной субнациональной группой по экологически-политическим причинам или с целью воздействия на аудиторию за пределами цели, часто символического характера». ⁷ Поясняя, что это новое определение отличается от старого, согласно которому терроризм предполагал действия или угрозы в отношении людей, а не только имущества, Джарбо мимоходом отметил заявленную приверженность Фронта освобождения животных принципу не причинять вреда «ни одному животному, человеку или нечеловеку» и косвенно признал, что группа до сих пор соблюдала это ограничение, но продолжал называть ALF «экотеррористической» организацией. Однако в своем свидетельстве Джарбо никогда не признавал семантическую уловку, которая радикально расширила юридическое определение терроризма после 11 сентября, стерев принципиальное различие между насилием в отношении людей и нанесением ущерба имуществу, которое ранее служило концептуальной границей между терроризмом и вандализмом. Ему и не нужно было этого делать, поскольку Конгресс уже отменил это различие в предыдущем году, приведя закон в соответствие с практикой ФБР. До 11 сентября антиэкологи, ищущие юридические аргументы у правительств штатов США, стремились использовать различные существующие правоохранительные полномочия против радикальных экологов, успешно добившись расширения закона RICO в Орегоне, который можно было использовать для ареста протестующих против лесозаготовок, сельского хозяйства и животных испытаний, в то время как Флорида, Калифорния и Южная Дакота ввели строгие наказания за уничтожение генетически модифицированных культур (Potter 2001). До того как «терроризм» смог завоевать то мощное влияние, которое он сейчас имеет на общественное сознание, «экотерроризм» не мог получить широкой поддержки со стороны общественности или законодателей штатов и федерального уровня, несмотря на согласованные усилия тех, кто стремился связать определенные причины и тактики с врагом.

Но после этих атак как риторика, так и правовой механизм, связанные с «войной с терроризмом», предоставили антиэкологам мощный концептуальный инструмент для использования против своих давних врагов, поскольку усилия федеральных и штатных властей по подрыву эффективности и привлекательности радикального экологизма сконцентрировались на криминализации не только экологического вандализма, но и ненасильственного гражданского неповиновения, а также законных собраний и протестов как «терроризма». Например, в 2006 году Конгресс принял Закон о терроризме в отношении предприятий, занимающихся животноводством, добавив более суровые наказания за действия, нарушающие работу «предприятий, занимающихся животноводством» и вызывающие «обоснованные опасения» со стороны владельцев таких предприятий за свою собственность, включая бойкоты или другие формы ранее законных протестов, приводящие к «убыткам или увеличению затрат» на сумму свыше 10 000 долларов (ACLU 2006), а штаты Мэн и Пенсильвания добавили законы, которые могут быть использованы для преследования в качестве «экотеррористов» тех, кто участвует в гражданском неповиновении (Pickett 2007, стр. 20). Настоящий терроризм создал возможность, и антиэкологи воспользовались ею, добавив термин «экотеррорист» в популярный лексикон, а также в список врагов, которых боится общественность и которых ищут сотрудники правоохранительных органов, и, как следствие, в список причин, демонизируемых в рамках продолжающейся и расширяющейся «войны с террором» в стране.

Столкновение со стратегической дилеммой

Как радикальные экологи должны реагировать на эти обвинения в терроризме? Экотаж — это тактика, а не стратегия, и вопрос заключается в том, принадлежит ли он по-прежнему к стратегическому арсеналу радикального экологического движения. Отказ от экотажа как незаконной тактики в борьбе за защиту окружающей среды, очевидно, должен сопровождаться прекращением его пропаганды и использования, а также согласованными усилиями по сдерживанию тех экстремистов, которые могут нарушить радикальный консенсус в отношении этой тактики и тем самым подорвать эти усилия. Публичное раскаяние, безусловно, приведет к обратному результату, если оно не будет воспринято как искреннее, и необходимо учитывать сложность формирования и поддержания этой искренности. С стратегической точки зрения экологи должны сопоставить издержки в виде потери общественной поддержки устойчивых практик и политики, связанных с искусственным ассоциированием экотажа с терроризмом, с потенциальными выгодами, которые дает более глубокое понимание роли и потенциального использования этой тактики.

В конечном итоге, такие решения должны приниматься на основе демократических обсуждений и консенсуса, чтобы принятые решения могли получить необходимую поддержку среди участников, чтобы они выглядели для посторонних как подлинная воля сообщества активистов и могли обеспечить групповую солидарность для обеспечения соблюдения своих условий в отношении потенциальных диссидентов. Учитывая необходимость более широкого обсуждения и консенсусного процесса, которые имеют важное значение для легитимности и обеспечения соблюдения того, что, вероятно, будет спорным решением, каким бы оно ни оказалось, я не буду пытаться предложить ничего больше, чем рамки для постановки некоторых актуальных вопросов. Легитимные опасения существуют по обе стороны дилеммы, и именно к ним мы теперь обратимся.

Независимо от его более прямых последствий, стратегическая ценность защиты экотажа должна основываться на оценке его положительного и отрицательного воздействия на общественное мнение, в котором заключается его наибольшая потенциальная ценность и ответственность. Хотя защитники этой тактики часто утверждают, что ее основная цель является частной, а именно создание экономических сдерживающих факторов против экологического разграбления посредством целенаправленного экономического саботажа, а не привлечение внимания общественности к разрушительным действиям или поведению, это утверждение является неискренним. Например, Фронт освобождения Земли (ELF) утверждает, что нанесение целенаправленного экономического ущерба имеет целью «устранить мотив прибыли от уничтожения Земли и всей жизни на ней» (2001, стр. 31) путем повышения затрат на неустойчивые действия для тех компаний, которые продолжают их осуществлять, что подразумевает приверженность группы набору внеправовых рыночных реформ, защищающих Землю посредством частного и децентрализованного применения непоследовательных и непредсказуемых (а значит, вероятно, неэффективных) санкций. Поскольку мотив прибыли в действиях, разрушающих окружающую среду, не может быть устранен сам по себе, цель группы должна заключаться в снижении прибыльности таких действий, предположительно путем наложения убытков на оборудование и безопасность, которые делают иначе прибыльную деятельность убыточной. Однако большинство таких убытков подлежат страхованию, поэтому они мало влияют на прибыльность компании, а спорадические экотажные акты не могут существенно изменить поведение в той степени, в какой это возможно путем введения регулярных сборов или государственного регулирования. Даже если бы экотажные кампании проводились в достаточном масштабе, чтобы сместить кривую предложения компании вверх, как утверждается в заявленных целях ELF, увеличение производственных затрат было бы просто переложено на потребителя, а не несомое компанией. Несмотря на то, что за последнее десятилетие ELF нанесла ущерб на сумму более 100 миллионов долларов, она не оказала значительного влияния на базовую структуру прибыли целевых предприятий, за исключением, возможно, незначительного повышения страховых премий, распределенных по всему сектору промышленности.

Если экотаж должен иметь какое-либо значительное влияние на сдерживание неустойчивых действий, он должен делать это каким-то другим способом, поскольку с экономической точки зрения он создает лишь незначительные неудобства для целевых компаний. Подобно пиратству в открытом море, экотаж может запугать, но вряд ли отпугнет, и если его применять с регулярностью и последовательностью, необходимыми для того, чтобы он выглядел более чем случайным явлением (что маловероятно), его издержки для нарушителей могут просто быть интернализированы, как убытки от краж или рэкета. Это не означает, что экотаж не может потенциально изменить поведение компаний и тем самым способствовать улучшению экологической практики. Скорее это означает, что если оценивать его с точки зрения стратегической ценности для достижения экологических целей, то наиболее многообещающие последствия этой тактики, вероятно, будут связаны с ее публичным, а не частным аспектом. Независимо от того, чего еще она позволяет достичь, ее наибольший потенциал заключается в способности формировать повестку дня общественности и изменять динамику основного экологического движения, а не в заполнении регуляторного вакуума или создании альтернативных средств обеспечения соблюдения экологического законодательства. Частная сторона экотажа может быть своего рода самоуправным пигувианским налогом, сокращающим разрыв между экологическими издержками загрязнения и добычи ресурсов и ценой, которую компании платят за эти экологические товары и услуги, но его публичная сторона включает в себя форму обращения, направленную на гораздо более широкую аудиторию, которая (в отличие от частной аудитории, на которую претендует ELF) может быть открыта для его формы убеждения. Однако возбуждающее воздействие этой тактики на общественное мнение также является ее самым большим недостатком, поэтому любая оценка ее стратегической ценности должна включать оценку как ее положительных сторон, так и отрицательных опасностей.

Относительная эффективность публичной привлекательности экотажа и его частных экономических эффектов не осталась незамеченной радикальными экологами, несмотря на несколько защит этой тактики, подчеркивающих последнее. Действительно, Рик Скарс определяет как «отличительную черту радикальных экологов» то, что «они обычно имеют лишь минимальную надежду самостоятельно положить конец практикам, против которых они протестуют». По этой причине, по его утверждению, «почти все, что делают экологические экстремисты, происходит с прицелом на то, как это будет освещаться в СМИ» (с. 6). Публичность может усилить прямые последствия экотажа, поскольку негативный общественный имидж тех, кто становится мишенью радикальных экологов, может нанести им больший ущерб, чем любой экономический ущерб, вызванный самим экотажем, как объясняет Форман:

В конечном итоге, вся отрасль и ее финансовые спонсоры должны осознать, что деятельность в фактически диких районах сопряжена с более высокими рисками и более высокими затратами. Освещение в прессе случаев саботажа может донести эту мысль до общественности и предупредить ее таким образом, который нанесет ущерб имиджу компании. (Foreman and Haywood 1993, стр. 15)

Само по себе частное сообщение о более высоких ожидаемых затратах, вероятно, не окажет большого влияния на поведение компаний по причинам, указанным выше. Но в сочетании с по крайней мере потенциальной возможностью запятнать репутацию компании в связи с радикальными действиями, предпринимаемыми для защиты окружающей среды, оно значительно повышает ставки. Форман предполагает, что «подавляющее большинство общественности запоминает новости только в самых общих чертах», сохраняя в памяти только «основные концепции, такие как «противодействие вырубке лесов»» после первоначального освещения. Учитывая бдительность, с которой компании защищают свой корпоративный имидж и идентичность бренда (Klein 2002), такие ассоциации могут не только вызвать бойкот со стороны потребителей и отказ акционеров от инвестиций, но и иметь более далекоидущие последствия для их финансовых результатов. Конечно, экотаж не является единственным способом создать негативную рекламу для компаний, занимающихся экологически разрушительной деятельностью — ненасильственные прямые действия и бойкоты потребителей могут сделать то же самое и вызывают меньше возражений — и остается открытым вопрос, может ли он более эффективно создавать такую рекламу, не вызывая одновременно столь же враждебного отношения к экологическому движению. Опираясь на теорию и практику гражданского неповиновения в американском движении за гражданские права, можно предположить, что, поскольку экотаж отказывается отказываться от насилия или становиться его жертвой, он является тайным нарушением закона, а не открытым вызовом этим законам, и поскольку «монки-ренчеры» стремятся избежать юридической ответственности за свои действия, в то время как участники гражданского неповиновения добровольно подвергаются аресту и заключению в тюрьму и, следовательно, могут продолжать обращаться к общественности из тюрьмы, это подрывает большую часть симпатического притяжения, характерного для гражданского неповиновения как формы обращения, и, следовательно, вероятно, будет менее убедительным.

Гринпис, например, давно занял принципиальную позицию против уничтожения собственности, считая соблюдение этого морального ограничения решающим для публичного дела, которое он хочет сделать через свои ненасильственные акты политического театра. Так же как Мартин Лютер Кинг-младший оправдывал ненасилие, требуя от участников протестов за гражданские права, чтобы «средства, которые мы используем, были столь же чистыми, как и цели, к которым мы стремимся», экоактивисты могут отвергать экотаж как по принципиальным, так и по стратегическим причинам, воздерживаясь от более спорных тактик ради собственного блага и ради их последствий для общественного мнения, по крайней мере в тех случаях, когда остаются доступны менее спорные тактики. Действительно, многие группы уже поступили таким образом. Как пишет Скарс: «Разница заключается в том, что для Greenpeace ненасилие является стратегией, общим и окончательным подходом к решению проблем; для многих радикалов ненасильственное поведение является тактикой, которую можно использовать в рамках арсенала, который также включает уничтожение собственности» (с. 54).

В дополнение к этим последствиям для общественного мнения, радикальные тактики, такие как экотаж, могут служить неявной угрозой для тех, кто отказывается вести переговоры с основными экологическими группами, фактически смещая центр в сторону этих групп за счет расширения идеологической территории, лежащей за его пределами. Дерек Уолл называет эту динамику стратегией «радикального фланга» скоординированного экологизма, при которой активисты всех сторон «рассматривают прямые действия в основном как символические, действуя с целью легитимизации существующих требований экологических групп давления и радикализируя их путем оказания конкурентного давления для привлечения внимания СМИ» (1999, с. 155). Как объясняет Форман, тот же эффект: «промышленность считает основных экологов радикалами, пока не познает вкус настоящего радикального активизма. Внезапно мягкая продажа Sierra Club и других эко-бюрократов в белых рубашках и галстуках становится гораздо более привлекательной и достойной серьезных переговоров» (Форман и Хейвуд, 1993, с. 16). Независимо от того, является ли эта стратегия «хороший полицейский, плохой полицейский» намеренно скоординированной или просто побочным продуктом радикализма в области, где также действуют основные группы, такое разделение тактического труда между группами может оказать смягчающее влияние на экологическую оппозицию, описанную выше. Даже ELF, по-видимому, косвенно признает, что полагается на эту стратегию, отмечая, что группа «не использует более традиционные тактики просто потому, что они доказали свою неэффективность, особенно в отдельности» (с. 20). Эффективность таких традиционных тактик может измениться с появлением в ландшафте групп давления радикалов, готовых бросить вызов своим ограничениям, как предполагается здесь.

Чтобы поощрить такую координацию между экологическими группами, использующими разные виды тактики, Форман предупреждает потенциальных «монки-сренчеров» о том, что не следует проводить акции в местах, где уже идет гражданское неповиновение, так как это «может затуманить проблему прямых действий», а протестующие, придерживающиеся норм ненасилия «могут быть обвинены в экотаже и подвергнуться опасности со стороны рабочей бригады или полиции». Аналогичным образом, он призывает активистов избегать использования экотажа «во время проведения деликатных политических переговоров по защите определенной территории» (Foreman and Haywood 1993, p. 9), поскольку это может быть воспринято как недобросовестность в этих переговорах. Конечно, эта динамика зависит от того, способна ли общественность различать радикальные и мейнстримные экологические группы. Если общественность способна распознать эту разницу, то мейнстримные группы могут стать более привлекательными; если же она не способна, то экотаж рискует вызвать негативную реакцию в отношении всех экологов. Как пишет Скарс, перефразируя тогдашнего председателя Sierra Club Майкла Макклоски: «В Юте, например, люди не могут отличить Earth First! от Sierra Club, или, по крайней мере, они не заинтересованы в таких различиях. Любое радикальное присутствие в таких местах является препятствием для зарождающихся успехов мейнстрима» (Scarce 1990, с. 27). Хотя эти соображения являются лишь эмпирическими правилами, а не принципиальными ограничениями действий, главный вопрос для определения, когда такие правила применяются, по мнению Формана, является стратегическим. Прежде чем прибегать к экотажу, активисты должны спросить: «Поможет ли саботаж защите этого места или помешает ей?» (Foreman and Haywood 1993, p. 10). Поскольку это все еще может помочь, было бы оправданно продолжать рассматривать экотаж как один из вариантов, в сочетании с публичной защитой его оправданного применения в некоторых обстоятельствах и внутренним укреплением его принципиальных ограничений для защиты от его неоправданного использования или обращения к более предосудительным и неоправданным тактикам. Однако стратегический вопрос Формана является ключевым.

Радикализм как реакция и выход Как отмечалось выше, соображения об эффективности экотажа должны сочетаться с соображениями о непреднамеренных последствиях его отклонения. Одно из таких возможных последствий, отмеченное выше, заслуживает дальнейшего обсуждения здесь. Радикальный экологизм служит своего рода клапаном сброса давления для более широкого экологического движения, предоставляя выход для его фрустрации и площадку для тех тактик, которые не допускаются в основном сообществе защитников природы. Если этот клапан будет закрыт, как это произойдет в случае отказа от экотажа среди представителей экорадикалов, то другой, возможно, более разрушительный выход может открыться сам собой. Чтобы лучше понять потенциальные последствия признания эквивалентности экотажа и терроризма, можно отметить несколько наблюдений, касающихся того, что можно назвать психологией радикализма. Первое наблюдение взято из автобиографического рассказа Формана о том, что побудило его порвать с осторожным и степенным экологическим мейнстримом, и, если принять его за мотивацию других, которые могут быть аналогичным образом соблазнены радикальными тактиками, оно предполагает, что радикалы могут быть подталкиваемы к восстанию против групп, которые, по их мнению, поддались запугиванию или пошли на неприемлемые компромиссы, Второе наблюдение связано с анализом жизненных циклов социальных движений, в которых эволюция умеренных групп порождает радикальные, что приводит некоторые из таких отколовшихся групп к все более жестоким формам насилия.

Форман рассказывает о своем обращении к экологическому радикализму в книге «Исповедь эко-воина», и процесс, который он описывает, содержит предупреждающую историю, которая будет более подробно рассмотрена ниже. Работая в Wilderness Society во время инвентаризации потенциальных участков для федерального статуса дикой природы в рамках Roadless Area Review and Evaluation (RARE II) в 1979 году, он описывает тактику и стиль, продемонстрированные обеими сторонами в дебатах о сохранении природы, как резкий контраст между «умеренной, сдержанной позицией, выдвинутой основными природоохранными группами, [и] вопящей, страстной, крайней позицией, выдвинутой фанатиками внедорожных транспортных средств, многими фермерами, местными активистами, лесорубами и шахтерами. Они выглядели как дураки. Мы выглядели как государственные деятели. Они победили» (Foreman 1991, стр. 16). Вопреки идеальным моделям рационального процесса принятия политических решений, приверженность основного течения экологического движения стандартным правилам процедуры и основным нормам вежливости, его умеренность и готовность к компромиссам, а также его опора на предполагаемое превосходство точной информации и рациональных аргументов над иррациональностью и запугиванием казались ему неэффективными и даже ошибочными. Форман пришел к выводу, что это было стратегическое поражение, продемонстрировавшее неадекватность простого наличия более весомых аргументов. Дальнейшие потери казались неизбежными, учитывая тактическое невыгодное положение основных групп, придерживающихся ограничений нормальных политических процессов, в то время как их оппоненты демонстрировали пренебрежение такими ограничениями, и необратимость этих потерь вынудила пересмотреть эти ограничения.

Но не угрозы смерти или физическое нападение со стороны антиэкологических головорезов в конечном итоге заставили Формана порвать с мейнстримным экологизмом и искать более агрессивный и конфронтационный подход (который он нашел в Earth First!). Скорее, это был первый акт Sagebrush Rebellion, когда бульдозер, украшенный флагами, был отправлен в бездорожную местность, которую рассматривали для объявления заповедником, чтобы построить незаконную дорогу и тем самым навсегда предотвратить эту защиту. По его словам, версия радикального экологизма Формана родилась из разочарования в работе в рамках системы, следовании правилам, а затем поражении от антиэкологических экстремистов, которые сами отказывались этого делать. Освободившись от этой системы и ее правил, он версия радикального экологизма, по его словам, родилась из разочарования в работе в рамках системы, следовании правилам и последующем поражении от антиэкологических экстремистов, которые сами отказывались этого делать. Освободившись от этой системы и ее правил, он пришел к выводу, который стал для него радикальным озарением: экорадикалы могут противостоять тем радикальным антиэкологам, которых, по его мнению, основные группы не в силах остановить. Как пишет Форман о своем стратегическом решении отказаться от ограничений, налагаемых мейнстримом, и вступить в борьбу с антиэкологическими радикалами на их собственной, ранее не оспариваемой тактической территории: «Пришло время для нового джокера в колоде: воинственной, бескомпромиссной группы, не боящейся говорить то, что нужно сказать, или подкреплять это более решительными действиями, чем те, на которые готовы пойти устоявшиеся организации» (с. 17).

Важно отметить, что восстание Формана, возможно, было направлено против политических целей повстанцев из Sagebrush, но оно было направлено против основного экологического движения в отвержении того, что он считал чрезмерной и неоправданной робостью и неэффективной стратегией. Его переход иллюстрирует, как радикальная политика может казаться заманчивой альтернативой, когда основная политика терпит неудачу, как это произошло с Форманом в RARE II, и как гражданское неповиновение и другие формы ненасильственных прямых действий стали альтернативой для борцов за гражданские права, когда обычные пути политического участия были для них закрыты. Когда ненасильственный протест встречает насилие со стороны политических оппонентов, враждебность со стороны правоохранительных органов и безразличие со стороны политиков, восприятие того, что традиционные формы гражданского протеста закрыты, может привести к все более конфронтационным тактикам, поскольку несправедливость их исключения усиливает недовольство его последствиями, превращая разочарование в неповиновение и реагируя на потерю в соответствии с набором правил, которые воспринимаются как несправедливые или не последовательно применяемые, отказом от этих правил. Форман описывает этот процесс радикализации следующим образом: «Система не хочет позволять вам проявлять гражданское неповиновение. Тогда какая есть альтернатива? Они вынуждают вас к все более радикальным действиям» (Scarce 1990, с. 70). В то время как мейнстримная политика приветствует компромиссы, постепенные изменения и соблюдение правил — выглядя бессильной и безнадежно атрофированной в глазах тех, кто не готов отказаться от надежды, — радикальная политика предлагает то, что для многих может быть освежающим видением политического усиления.

Марк Доуи характеризует радикальные группы как «осколки» мейнстримного экологического движения США, которые «считают, что то, что осталось от основного движения, просто слишком медленно и уступчиво для стоящей перед ним задачи» (с. 207), предполагая, что эта «четвертая волна» экологического движения возникла как реакция на увядшее и корыстное экологическое истеблишмент. Рассматривая этот «процесс раскола» как жизненную и омолаживающую силу, а не как движущую силу потенциально опасной радикализации недовольных, Доуи считает, что оно «поддержало энергичный, порой воинственный характер экологического движения» и предоставило некоторое важное видение, которое «крупные бюрократические организации в любом движении с трудом могут поддерживать и воплощать в жизнь» (с. 211). Его оптимистичный прогноз о том, что экорадикалы могут помочь «создать динамичное рабочее видение восстановления окружающей среды» (с. 225) основано на диагнозе, что движение страдает от хронического недостатка праведного недовольства и анархического энтузиазма, но не может ухудшиться от чрезмерного применения этого лекарства. Хотя Доуи, возможно, и не предсказал обратную реакцию, которую вызовет экорадикализм, его описание критической необходимости нового и, возможно, радикального видения для поддержания стареющего и все более бессильного движения отражает психологию тех, кто был вынужден покинуть основное движение, а также динамические последствия этого процесса процесса на само движение.

Это видение, хотя и может придать экологическому движению некоторую необходимую энергию и мобилизовать экологов, циничных из-за репрессивной политической атмосферы и невосприимчивых политических институтов, может также привести к самому большому ущербу радикального экологизма для зеленого движения. Как отмечает Ричард Эллис, такая праведная моральная уверенность, которая кажется привлекательной для утомленного бывшего лоббиста, также может быть источником глубоко нелиберальных тенденций и может использоваться для оправдания нетерпимости, авторитаризма и насилия. Он утверждает, что « когнитивный мир Earth First! состоит не из неопределенных фактов и сложных компромиссов, а из абсолютной истины и моральной праведности с одной стороны и жалких иллюзий и грязной жадности с другой. Для них убеждение часто сводится к не более чем раскрытию имманентной истины» (1998, с. 245–246). Если эта истина достаточно серьезна и актуальна — а для радикалов это обычно так и есть — самопровозглашенный «экологический авангард» может вообще отказаться от либеральных норм, поскольку считает экологические угрозы настолько неотложными, что «не стоит беспокоиться о таких мирских вопросах, как демократия» (с. 248).

Учитывая их использование апокалиптической и милленниальной риторики и видение манихейской борьбы между добром и злом, некоторые экорадикалы воплощают то, что Ричард Хофштадтер описал как «параноидальный стиль» в американской политике, в котором «необходимо не стремление к компромиссу, а воля бороться до конца, … не обычные методы политических уступок, а тотальная крестовая кампания» (1967, стр. 31, 29). То, что Доуи считает вдохновляющим видением, можно также рассматривать как потенциально опасную форму экофанатизма. Возможно, это и то, и другое, но предупреждение Эллиса не следует воспринимать легкомысленно, поскольку та же риторика, которая придает радикальному экологизму его резкую привлекательность, может иметь опасные последствия, поскольку его революционные настроения бросают вызов строго соблюдаемым моральным ограничениям и «больше соответствуют призыву к священной войне или крестовому походу» (с. 267).

Действительно, Гэри Акерман, оценивая террористическую угрозу, исходящую от ELF, утверждает, что иногда используемое «понятие самообороны» может быть «относительно легко применено против гораздо более широкого круга предполагаемых врагов» (2003, с. 146), предсказывая, что эта группа может вскоре представлять реальную террористическую угрозу для людей, а не только угрозу для имущества. Оспаривая оценку Акермана, Брон Тейлор предполагает, что радикальные экологи и активисты по защите прав животных представляют меньшую опасность, чем зеленые анархисты, учитывая более революционные цели последних, но что существует мало доказательств, подтверждающих предположение, что такие группы будут эскалировать свои тактики за пределы поджогов и нелетального насилия, подобного тому, которое инициировали анархисты во время протестов против ВТО в Сиэтле в 1999 году (2003). Однако значительным сдерживающим фактором для применения насилия в отношении людей со стороны экорадикалов является набор стратегических и моральных ограничений, предписанных лидерами движения. Если эти фигуры откажутся от своих лидерских ролей, отказавшись от характерной для движения тактики, эти принципиальные ограничения могут утратить свою нормативную силу.

В этом заключается одна из опасностей радикального экологизма, отвергающего экотаж, особенно если решение отказаться от своей характерной тактики будет выглядеть как результат давления со стороны таких людей, как Арнольд и других давних противников защиты окружающей среды в правительстве США. То же недоверие и разочарование, которые привели Формана и других к отделению от основного экологического движения и созданию Earth First! может привести к тому, что нынешние радикалы отколются от принципиальных групп, которые подчеркивают моральные ограничения на незаконные действия, чтобы присоединиться к более воинственным группам, которые не признают таких ограничений, или создать такие группы. Сдвиг к центру в экологическом движении, как и в других борьбах, в которых умеренные фракции иногда находятся в непростом тандеме с радикальными, может подтолкнуть экстремистов к окраине и заставить их отвергнуть то, что они считают ограничениями, снижающими эффективность, принятыми теми, кого они считают слишком склонными к компромиссам с оппозицией. Если эти радикальные группы выберут этот вариант, одним из возможных последствий может стать смещение позиций среди радикалов, в результате чего «истинные верующие» будут противопоставлять себя позициям, которые когда-то занимали маргинальные лица и группы, заменив целенаправленный саботаж и политический театр на безудержный и неизбирательный вандализм и насилие в отношении людей. Привлекательность радикальных групп первого поколения, таких как Earth First! , уже была присвоена группами второго поколения, такими как ELF, которые могут обещать большую опасность и более интенсивную конфронтацию. Учитывая, что привлекательность радикализма отчасти зависит от ссылок на скучные и компромиссные тактики мейнстрима, сокращение разрыва между нынешними радикалами и мейнстримом может открыть пространство для тактических действий, выходящих за рамки того, что заявляют нынешние радикалы. По иронии судьбы, неискреннее признание того, что экоактивизм является разновидностью терроризма, может породить настоящих экотеррористов.

Заключение: защита экотажа

Помимо стратегических вопросов, возможно, самой веской причиной для защиты законного использования экотажа в тщательно ограниченном круге случаев и для его решительного отделения от терроризма является то, что эта надуманная связь между экотажем и терроризмом не только вредна, но и ошибочна. Как отмечалось выше, традиционное и обоснованное определение терроризма требует актов или угроз насилия в отношении людей — отсюда и характерный «террор», который определяет подлинный терроризм — а экотаж по определению не предполагает насилия в отношении людей. Смешивать эти два понятия — значит игнорировать решающее различие в моральном статусе людей и неодушевленных предметов, и ни одно обоснованное объяснение неправомерности терроризма не может не рассматривать эти действия как категорически разные.

Это не означает, что экотаж не является также предосудительным, и, конечно, не отрицает, что он включает в себя преступные действия, которые во многих случаях являются ошибочными и во всех случаях заслуживают наказания, если правонарушители будут пойманы. Речь идет скорее о том, чтобы вновь подчеркнуть важные моральные различия там, где они были намеренно затушеваны, и начать критику концепции «экотерроризма», правильно определив ее рамки, чтобы отделить ее от тактики, с которой она была ошибочно связана. Оправданы ли эти тактики или нет — это отдельный вопрос, который будет кратко рассмотрен ниже, но пока достаточно заметить, что экорадикалы имеют веские причины защищать экотаж от обвинений в том, что он является формой терроризма, пока правда остается важным атрибутом в публичных дискуссиях — эти обвинения просто ложны. Эта ложность дает вескую prima facie причину называть ее ложной публично. Действительно, самые ярые защитники эко-тажа уделяют значительное внимание этическим ограничениям, в которых должны применяться такие тактики, и радикальное движение, санкционирующее их использование, уделяет примечательное внимание обеспечению соблюдения этих ограничений. Например, Форман в своем «полевом руководстве по саботажу» приводит список принципиальных ограничений, начиная с императива, что действия никогда не должны быть направлены на живые существа, и что необходимо принимать надлежащие меры для обеспечения того, чтобы люди и другие животные не пострадали. Называя это «первым принципом» эко-тажа, он призывает потенциальных эко-активистов направлять свои атаки только «на неодушевленные машины и инструменты, которые разрушают жизнь», а не на людей, избегая «бессмысленного, беспорядочного вандализма» и сосредоточиваясь на узконаправленных объектах, которые наносят ущерб экологии. Без этого второго ограничения, по его мнению, экотаж будет «контрпродуктивным и неэтичным», поскольку саботаж работает только в том случае, если инструменты принадлежат «настоящему виновнику», а «бессмысленный вандализм приводит к потере симпатий населения» (Foreman and Haywood 1993, p. 9) . Если экорадикалы будут продолжать подчеркивать эти принципиальные ограничения как внутри, так и снаружи, они смогут смягчить как клеймо ложной связи с терроризмом, так и риск подтверждения этой связи. То есть радикальные экологи могут попытаться переименовать экотаж, придав ему идентичность, которая более точно отражает его объективные свойства. Терроризм, в отличие от экотажа, соблюдает только меры предосторожности, а не моральные ограничения, поскольку он намеренно причиняет или угрожает насилием в отношении людей в целях достижения ряда социальных, политических или религиозных целей. Он не работает, привлекая симпатию или уважая автономию, заменяя силу убеждением и отвергая моральные ограничения, а не соблюдая их. Действия, разрушающие имущество, можно точно описать как поджог, саботаж или вандализм — и наказываться как таковые, но императив избегать причинения вреда людям ставит такие действия в отдельную категорию, отличную от терроризма. Добавление обвинений в «усилении терроризма» к таким преступлениям может быть оправдано только тем, что они действительно «терроризируют» часть населения в соответствующем смысле, а не просто социальными или политическими целями преступника. Как отмечает Эбби, осуждая терроризм, но защищая экотаж, «саботаж — это насилие над неодушевленными объектами: машинами и имуществом. Терроризм — это насилие над людьми. Я категорически против терроризма, будь то со стороны военных и государства — как это обычно бывает — или со стороны тех, кого мы могли бы назвать нелицензированными лицами» (Dowie 1996, стр. 210). Несмотря на то, что могут утверждать те, кто стремится заклеймить экорадикализм как разновидность внутреннего терроризма, позиция Эбби не является несогласованной. Одна из веских причин для более публичного освещения этого вопроса заключается в том, что его легко обосновать.

Как уже отмечалось ранее, существует несколько других соперничающих соображений, и тот факт, что экотаж нельзя обоснованно охарактеризовать как терроризм, сам по себе не дает экорадикалам достаточного повода для принятия этой тактики. По сравнению с менее спорными (и, следовательно, более привлекательными для общественности) тактиками, она может быть эффективной или неэффективной в привлечении общественного мнения на сторону экологических целей, на которые она направлена. Подчеркивание моральной границы между экотерроризмом и подлинным терроризмом может оказаться недостаточным для защиты этой границы изнутри, предотвратить потенциальных радикалов от ее пересечения и участия в терроризме, а оправдание экотерроризма может еще больше подтолкнуть к одобрению еще более радикальных тактик, особенно тех, для кого моральные различия менее важны, чем конкретные и немедленные результаты. Защита экотерроризма как отличного от терроризма не обязательно означает его одобрение как эффективной части более широкой стратегии, и прежде чем первое может быть принято как второе, необходимо более широкое обсуждение его достоинств и опасностей.

Хотя я ранее утверждал, что экотаж может быть, в ограниченном числе случаев, оправданной формой сопротивления, я также считаю, что ряд недавних случаев поджогов и других форм крупномасштабного вандализма не подпадают под определение экотажа, данное Форманом (они не имеют узкой направленности и приближаются к тому, что он называет «бессмысленным, беспорядочным вандализмом»), и не могут быть оправданы принципами, ограничивающими его использование, которые я указал (соответствующие действия не противоречат закону и не представляют непосредственной угрозы). Хотя могут быть случаи, когда экотаж может быть оправдан, остается неясным, будет ли он эффективным средством защиты от соответствующих экологических правонарушений, а его использование может вызвать негативную реакцию общественности, что затруднит поиск средств защиты с помощью альтернативных методов.

По этим причинам наиболее уместным может быть макиавеллистское одобрение экотажа, сохранив эту тактику в качестве доступного варианта, но редко прибегая к нему на практике, черпая его силу из потенциальной, а не кинетической энергии. Как было указано выше и по причинам, отмеченным ранее, окончательные решения в данном случае не мне принимать. Они должны быть результатом дальнейших дебатов и обсуждений среди экоактивистов, а не рекомендаций ученых, если они должны быть и восприниматься внутри и снаружи как легитимное выражение воли движения. Действительно, будущее американского экологического движения, особенно, но не исключительно, в его радикальном варианте, отчасти зависит от того, как будет решен стратегический вопрос, поставленный и осложненный выше.

Благодарности

Автор хотел бы поблагодарить Дэвида Шлосберга и Элизабет Бомберг за их тщательную работу по редактированию, а также трех анонимных рецензентов за их полезные комментарии к предыдущим версиям этой статьи.

Примечания

1. Раздел 3A1.4 федеральных руководящих принципов США по вынесению приговоров допускает добавление 12 уровней, или примерно 20 лет лишения свободы в тюрьме строгого режима, к любому тяжкому преступлению, «связанному с федеральным преступлением терроризма или направленному на его содействие». Принятые в 1995 году, эти руководящие принципы вынесения приговоров оставляют за судьями право добавлять отягчающие обстоятельства и до 2001 года применялись редко, но в последнее время все чаще используются в делах, связанных с арестом экорадикалов за поджоги или другие преступления на политической почве.

2. Термин «налог на смерть» был придуман противниками налога на наследство в США, поскольку, как показали опросы, он отвлекал внимание избирателей от тех, кто получает наследство на сумму свыше 2 миллионов долларов, которое в настоящее время не облагается налогом по закону, и направлял его на абсурдность налогообложения смерти. , а термин «брачное наказание» был придуман антиналоговыми активистами в отношении особенности американского кодекса о подоходном налоге, согласно которой супружеские пары с примерно одинаковыми доходами облагаются подоходным налогом по более высокой ставке в силу их совместного дохода семьи, в рамках успешной кампании по связям с общественностью, направленной на снижение ставок подоходного налога.

3. Оксфордский словарь английского языка определяет этот термин как « насилие, совершаемое в целях продвижения экологических идей; а также политически мотивированное нанесение ущерба природной среде». Антиэкологические активисты, такие как Арнольд, сосредотачиваются на первом значении и склонны игнорировать второе, хотя последнее, пожалуй, представляет гораздо более серьезную угрозу.

4. Раздел 2332b, Титул 18, Кодекс США.

5. Раздел 844i, Титул 18, Кодекс США.

6. Показания Луиса Дж. Фри, директора ФБР, перед Комитетом Сената США по ассигнованиям на нужды вооруженных сил и Специальным комитетом по разведке, 10 мая 2001 г.

7. Показания Джеймса Ф. Джарбо, начальника отдела по борьбе с внутренним терроризмом ФБР, перед Комитетом Палаты представителей США по ресурсам, Подкомитетом по лесам и здоровью лесов, 12 февраля 2002 г.

Ссылки

Эбби, Э., 2000. Банда с гаечным ключом. Нью-Йорк: Perennial Classics.

Акерман, Г., 2003. За пределами насилия? Оценка угрозы со стороны Фронта освобождения Земли. Терроризм и политическое насилие, 15 (4), 143–170.

Американский союз гражданских свобод (ACLU), 2006. Письмо ACLU Конгрессу с призывом выступить против Закона о защите животных, S. 1926 и H.R. 4239 [онлайн]. 6 марта.

Доступно по адресу: www.aclu.org/freespeech/gen/25620leg20060306.html [По состоянию на 20 ноября 2007 г.].

Arnold, R., 1983. Экотерроризм. Reason, февральский номер, 31–36.

Чомски, Н., 2003. Террор и справедливый ответ. В: Дж. Стерба, ред. Терроризм и международное правосудие. Оксфорд: Oxford University Press, 69–87. Коул, Д., 2003. Вражеские иностранцы. Нью-Йорк: The New Press.

Доуи, М., 1996. Потеря позиций: американский экологизм в конце XX века. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Фронт освобождения Земли, 2001. Часто задаваемые вопросы о Фронте освобождения Земли. Портленд, Орегон: North American ELF Press.

Эллис, Р., 1998. Темная сторона левых: нелиберальный эгалитаризм в Америке. Лоуренс, Канзас: University of Kansas Press.

Форман, Д., 1991. Исповедь эко-воина. Нью-Йорк: Harmony Books.

Форман, Д. и Хейвуд, Б., 1993. Эко-оборона: полевое руководство по саботажу. Чикаго, Калифорния: Abbzug Press.

Хельварг, Д., 1994. Война против зеленых. Сан-Франциско: Sierra Club Books.

Хофштадтер, Р., 1967. Параноидальный стиль в американской политике и другие эссе. Нью-Йорк: Vintage.

Кляйн, Н., 2002. Без логотипа: без пространства, без выбора, без работы. Нью-Йорк: Picador.

Лонг, Д., 2004. Экотерроризм. Нью-Йорк: Facts on File.

Мартин, М., 1990. Экосаботаж и гражданское неповиновение. Экологическая этика, 12 (4), 291–301.

Оксфордский словарь английского языка, 1997. Оксфорд: Oxford University Press.

Пикетт, К., 2007. За каждым кустом скрывается террорист, обнимающий деревья. Журнал Z, 20 (8), 19–21.

Поттер, У., 2001. Новая обратная реакция [онлайн]. Техасский наблюдатель, 93 (17). Доступно по адресу: http://www.texasobserver.org/article.php?aid1⁄4420 [Проверено 15 января 2008 г.].

Рамптон, С., 2001. Терроризм как предлог [онлайн]. PR watch, 8 (4). Доступно по адресу: www.prwatch.org/prwissues/2001Q4/terror.html [Дата обращения: 20 ноября 2007 г.].

Скарс, Р., 1990. Эко-воины: понимание радикального экологического движения. Чикаго: Noble Press.

Сомма, М., 2006. Революционный экологизм: введение. В: С. Бест и А.Дж. Ночелла, ред. Разжигая революцию. 2-е изд. Окленд, Калифорния: AK Press, 37–46.

Тейлор, Б., 2003. Оценка угроз и радикальный экологизм. Терроризм и политическое насилие, 15 (4), 173–182.

Вандерхайден, С., 2005. Экотерроризм или оправданное сопротивление? Радикальный экологизм и «война с террором». Политика и общество, 33 (3), 425–447.

Уолл, Д., 1999. Earth First! и движение против строительства дорог: радикальный экологизм и сравнительные социальные движения. Нью-Йорк: Routledge.

Уолцер, М., 1977. Справедливые и несправедливые войны. Нью-Йорк: Basic Books.

Department of Political Science, University of Colorado at Boulder, USA

This paper examines how antiterrorist laws and rhetoric have targeted the radical environmentalist tactic of ecotage, directing the increased law enforcement powers of the US ‘war on terror’ against this form of resistance and conflating in the public mind a tactic that inflicts only property damage with one that aims its violence against innocent persons.

Despite significant differences between ‘eco-terrorism’ and genuine terrorism, this association threatens to undermine the public case for environmental protection upon which direct action tactics rely, creating a strategic dilemma for radical environmentalists. Should they continue to endorse ecotage as a viable tactic in defence of nature? Might they face a backlash if attacks upon property engender violence against persons? Can radical environmentalism dissociate itself from terrorism without diminishing the movement’s appeal or compromising its radicalism? On the other hand, is ecotage publicly defensible, can the principled distinction between harm to property and harm to persons be maintained in practice, and should radical environmentalists concern themselves with making such a defence? This chapter considers that strategic dilemma along with the underlying normative issues that it involves, ultimately arguing for the importance of principles in theory and practice while acknowledging various difficulties in maintaining them.

The term ‘eco-terrorism’ has entered the public lexicon at a convenient time for those brandishing it as a legal and rhetorical weapon against their adversaries, but at a most inconvenient one for those against whom it is used. Coined and championed by anti-environmental activists with a keen sense for the propagandistic power of language and fervently received by legislators sympathetic to their deregulatory agenda, the term invites an association between terrorism and radical environmentalism, planting the spectre of another group of fanatics and mass murderers out to destroy ‘our’ way of life in the public mind. In obscuring the moral distinctions between ecologically motivated sabotage (‘ecotage’) and genuine terrorism, opponents of environmental objectives have successfully directed the legal and normative force of antiterrorism against a tactic and, by extension, the cause with which it is associated, illustrating the perils of having such a powerful concept remain so poorly understood and ambiguously defined that it can be wielded with such indiscreet discretion by demagogues against those over whom they seek unfair legal, political, and social advantages. Accusatory terms like this one rely upon no rational argument, but make such a powerful nonrational appeal that an antidote to the prejudice they conjure requires more than scholarly refutation. Nonetheless, this charge demands some response from or on behalf of those accused, given the concerns raised by its implicit accusation. Formally speaking, the allegation of terrorism invokes heightened law enforcements powers, fewer procedural limits on such powers to protect those suspected of supporting terrorism, and significantly increased sentences from ‘terrorism enhancement’ penalties¹ for activists charged with crimes in which ecological aims can be demonstrated. Less formally, it can mean a presumption of guilt, indefinite detention without access to legal counsel, an inability to receive a fair trial, and guilt by association – consequences that have been visited upon some of those persecuted in the ongoing ‘war on terror’ even if no written policy statement declares them as such (Cole 2003). Informally, for many it represents an imminent threat, an unholy alliance with jihadists at war with the West, treasonous conspiracy, hatred of freedom and contempt for decency. Now that radical environmentalists have been associated in the public mind with the most heinous of crimes – an accusation to be further examined below – they face a strategic dilemma in deciding how to respond. On one horn of this dilemma, they might opt to continue defending the selective use of ecotage as a political tactic, committed within principled constraints, emphasizing the crucial distinction between property crime and violence against persons, and hope that the public is able to comprehend a crucial moral distinction that politicians and anti-environmental activists have opportunistically obscured. In reaffirming these moral limits and articulating more clearly when ecotage might be defensibly used and when it must be avoided, radical greens might be able to make a more sympathetic public case for the issues for which the tactic is endorsed, and reign in extremists within their ranks that may be tempted to overstep those boundaries and commit acts or threats of violence against persons. But in doing so, they risk a public backlash against environmental concerns that have been associated with terrorism, invite increased law enforcement scrutiny and potential disruption of legitimate environmental groups deemed guilty by association, and significantly raise expected costs for potential activists interested in joining the struggle for more effective environmental protection. However persuasively they may be able to mount a public defence of ecotage and to dissociate it from genuine terrorism, the inertia of existing ‘eco-terrorism’ campaigns will likely leave some viewing such tactics as the moral equivalent of mass murder, and these are likely to be persons for whom appeals to reason, nuanced moral categories, and public cautions against vigilantism fall on deaf ears. Increased threats of violence against eco-activists of all kinds may be an inevitable consequence of pursuing this course.

On the other horn of the dilemma is the option of renouncing ecotage, conceding its contrived association with terrorism in the public mind, forfeiting what the vehement campaign against it suggests is a potentially valuable tool, and forswearing any future opportunity to reinforce any principled constraints upon its use. This alternative would almost certainly lead to a rift among eco-radicals, with some refusing to support the concession made by others and possibly driving the more radical faction to step up its use of ecotage while the more moderate wing denounces the tactic. Such internal division among radicals would, at any rate, undermine the credibility of any defence made of ecotage on principle as well as any renunciation of it as an illegitimate tactic, and thus would likely so confuse the issue that ‘terrorism enhancements’ could begin to attach to forms of environmental protest that involve no violence whatsoever, given ongoing ambiguity concerning the definition of terrorism and an emboldened opposition. Perhaps most seriously, being seen as giving in to those anti-environmental bullies championing the term and conceding a valuable political tactic without receiving anything in return would likely be greeted as a sign that those formerly-radical figures and groups urging moral limits on the tactic’s use had ‘sold out’ to the timid and ineffective environmental mainstream, encouraging further radicalism absent the principled constraints articulated by  ecotage’s current defenders. Both options are risky, and this paper shall describe how this strategic dilemma came to be and explore the risks attached to each of its horns.

From ‘ecotage’ to ‘eco-terrorism’ The term ‘ecotage’ refers to the extralegal tactics of radical environmental groups seeking to inflict targeted economic harm upon individuals and firms regarded as causing serious ecological damage. Following Michael Martin’s account of ‘ecosabotage’, ecotage can be defined as illegal and non-public acts that are motivated by ‘a sense of religious or moral concern’ that ‘aim to stop, frustrate, or slow down some process or act believed to be harmful to the environment’ (1990, p. 294). Unlike civil disobedience, where acts are committed in public and protestors willingly accept punishment for their extra-legal forms of protest, ecotage is typically committed in secret and those individuals responsible for the acts aim to avoid legal consequences, although groups may later claim responsibility for such acts in hopes of influencing public opinion. This reluctance to face legal consequences is partly explained by ecotage’s primarily private audience as well as by practical concerns arising from its infliction of property damage – ranging from minor nuisance harm like pulling up survey stakes and disabling machinery by cutting electrical wires to major vandalism like arson and the sinking of whaling ships – which significantly increases the punishments for those caught and prosecuted, compared to civil disobedience. As shall be further explored below, several prominent early advocates of the tactic – including Ed Abbey through his character of Doc Sarvis in the monkey wrench gang, Dave Foreman in his how-to manual Ecodefence, and Paul Watson of the Sea Shepherds – stressed principled limits that include strong precautions against harming humans, but the term itself need not presuppose such limits. Such moral constraints informed key debates among eco-radicals over the use of ecotage, including those within Earth First! over tree-spiking in the 1980s when it became apparent that spikes placed in unmarked trees could harm loggers or millworkers (Long 2004, pp. 33–35), and constitute key aspects to the current strategic dilemma.

As a tactic, ecotage distinguishes radical environmental groups from mainstream ones like the Sierra Club that eschew extralegal tactics entirely as well as groups like Greenpeace that engage in nonviolent direct action and political theatre but reject causing property damage. Although radical greens typically justify their moral commitments to environmental protection in biocentrism (Foreman 1991, Helvarg 1994, Long 2004), they typically share many of the aims held by the mainstream environmental movement, even if they are less willing to compromise those aims than are other kinds of groups.

What distinguishes radical from mainstream environmentalism, then, is its unique willingness to endorse ecotage as a tactic, not some set of more radical goals. As Mark Somma notes, some eco-radicals also embrace an ideology of ‘revolutionary environmentalism’, which by contrast ‘demands a different conceptual paradigm, new values and lifeways, and a dramatically different set of social institutions’ (2006, p. 38), but one need not entail the other. Since actions can be criminalized but goals and beliefs cannot, those seeking to conflate radical environmentalism with terrorism aim to impeach the credibility of environmental ends by attacking radical means to those ends, and so face many of the same strategic questions as do their opponents. In both cases, the central strategic issue involves the efficacy of ecotage in influencing public opinion for or against stronger environmental protections, whether through the use and defence of the tactic or through its demonization. To these strategic questions we shall return, after a brief history of the attempted transformation of ‘ecotage’ into ‘eco-terrorism’. Like public relations efforts in the US to manufacture populist uprisings against the ‘death tax’ and ‘marriage penalty’² through language-based branding campaigns, the term ‘eco-terrorism’ entered the public lexicon through a successful attempt by the US political right to achieve its political aims through the powerfully misleading framing of a public policy issue. Anti-environmental activist Ron Arnold coined the term in an eponymous 1983

Reason article, expanding his campaign to blur the distinction between environmental activism and terrorism in his 1997 book Eco-terror: the violent agenda to save nature and directing his Centre for the Defence of Free Enterprise and online ‘Eco-Terrorism Response Network’ as leading advocates for state and federal ‘eco-terrorist’ laws. He was called to testify before the US House Judiciary Subcommittee on Crime’s 1998 ‘Hearing on Acts of Ecoterrorism Committed by Radical Environmental Organizations’, an event orchestrated by US Rep. Frank Riggs (R-CA) after Earth First! members staged a nonviolent protest against his support for unsustainable logging policies by hauling a giant tree stump into his office. In his testimony, Arnold displayed a marked predilection for associating all environmentalists with terrorism, calling the process whereby workers lost their jobs in natural resource industries as the result of environmental lawsuits a kind of ‘economic terrorism’, though such legal actions involve no violence and merely aim to require the federal government to enforce its own laws. But the association found favour among allies like Riggs, as evidenced by his chosen title for the hearing, planting a seed that would later blossom under the nurturing atmosphere of the ‘war on terror’.

Arnold, who as the founder of the Wise Use movement boasted that ‘our goal is to destroy environmentalism once and for all’ (Helvarg 1994, p. 8), found in ‘eco-terrorism’ a successful brand for his longstanding campaign against environmental regulations. The sinister association conjured by the term, like ‘Femi-Nazi’ and ‘Islamo-fascist’ (both also coined by the American right), draws upon deep-seeded fears and generates reflexive enmity without presenting any evidence or inviting careful conceptual analysis. Their purpose is to frighten and mobilise through fear, but not to inform. In contemporary political discourse, ‘terrorism’ has become a pejorative but amorphous term that has been indiscriminately used to describe a wide array of political opponents, and has become a charge that can be made to silence opposition, intimidate potential critics, and in some cases to indefinitely detain, in secret and without due process, those associated with a recognised ‘terrorist’ organisation, regardless of whether or not that organisation engages in actual terrorism or whether the accused has a demonstrable tie to the group. Carefully defining the term would limit its discretionary application and offer those falsely accused of practicing or supporting terrorism an opportunity to refute those charges, so those like Arnold seeking legal and political resources in its ambiguity have no interest in allowing a rational public discussion about the nature of terrorism to take place, preferring instead to maintain the irrational power of a concept aptly feared but poorly understood.

The public relations campaign inaugurated by Arnold and joined by legions of individuals and groups that share an overt hostility to the causes for which ecotage has been enlisted has introduced ‘eco-terrorism’ into the popular lexicon and – as a result of that campaign – ‘eco-terrorism’ laws into force, but these are merely byproducts of its primary success, which involves tapping into a public fear and irrational prejudice so profound that it defies all rational scrutiny, and thus also rational refutation. Once it is mobilised, this contrived association and the insidious power it manifests can readily be used to tar activists engaged in nonviolent civil disobedience with the same brush used on actual terrorists committing mass murder on a colossal scale. ‘Terrorism’ has become a highly lucrative brand that, in contrast to commercial brands used to market commodities, has the effect of tarnishing public perception of virtually anything with which it can successfully be associated, typically without reference to any objective properties of the thing in question, and often in spite of those properties. Like other brands, overuse may eventually weaken its power, but six years after the 9/11 attacks its negative cache is undiminished, despite exponential growth in the number of persons, groups, and causes associated with it (Rampton 2001). As evidence that the term has moved from the fringes of anti-environmental politics into mainstream culture, ‘ecoterrorism’ was added to the Oxford English dictionary in 1997,³ conferring legitimacy upon the effort to attach the terrorist brand to radical environmental tactics and causes. But can these charges stick? However successful this PR campaign has been – and the wave of new ‘eco-terrorism’ laws and uncritical repetition of the term within the popular media suggest considerable success – does ecotage warrant this brand identity? If so, the strategic dilemma faced by eco-radicals is easily resolved, even if the inaccuracy of this association cannot by itself recommend any particular resolution.

Eco-terrorism in law and imagination

Before considering the validity of expanding the definition of terrorism to include acts or threats against property rather than persons, we must examine its conventional definition and moral status. Terrorism is conventionally defined as ‘the calculated use of violence or threat of violence to attain goals that are political, religious, or ideological in nature . . . through intimidation, coercion, or instilling fear’ (Chomsky 2003, p. 69), where violence is either visited upon or threatened against human populations. Michael Walzer, comparing terrorist acts to other forms of resistance during wartime, identifies its specific offence as the refusal to adhere to the conventional limits of just war theory, especially that of noncombatant immunity (1977, pp. 197–206). By this conventional account, violence against property might terrorise a population in the relevant sense, but only if in doing so it threatens further violence against persons rather than mere property. Acts that maintain the principled distinction between persons and property – neither harming nor threatening to harm persons – must be distinguished from genuine terrorism in theory and ought also to be distinguished from those more objectionable tactics under law. As I’ve previously argued (Vanderheiden 2005), ecotage must be understood as a categorically different offence than terrorism, and this distinction had until recently been recognised not only within the scholarly analysis of terrorism but also in antiterrorism law.

Under US law, terrorism is defined as an act that ‘is calculated to influence or affect the conduct of government by intimidation or coercion, or to retaliate against government conduct’,⁴ but this definition was in effect significantly broadened under the 2001 USA-PATRIOT Act in order to specifically include attacks against inanimate objects. Among those actions added to the list of federal crimes to be treated as terrorism were ‘arson within special maritime and territorial jurisdiction’ and the ‘destruction of communication lines, stations, or systems’, but perhaps the clearest language equating ecotage with terrorism comes with the act’s ascription as terrorism of any action that ‘maliciously damages or destroys, or attempts to damage or destroy, by means of fire or an explosive, any building, vehicle, or other real or personal property used in interstate or foreign commerce or in any activity affecting interstate or foreign commerce’.⁵ Years of pressure by anti-environmental groups to codify ecotage as terrorism reached fruition in 2001 as the US Congress did exactly that, initiating the legal prerogative for prosecutors to seek draconian ‘terrorism enhancement’ penalties for defendants charged with crimes that might have been motivated by a desire to protect the environment.

While the 9/11 attacks provided the impetus for the dramatically expanded law enforcement powers claimed by US official and agencies through the PATRIOT Act – quickly drafted and rushed through Congress with little oversight or debate in the wake of those attacks – the state effort to expand antiterrorist powers in order to utilize them against radical environmental groups predated those events. Testifying before Congress in May 2001, FBI Director Louis Freeh identified ‘special interest extremists’ from the animal rights and environmental movements as having ‘turned increasingly toward vandalism and terrorist activity in attempts to further their causes’, subtly redefining terrorism as acts or threats of violence ‘committed against persons or property’ (italics mine) in justification of his label of such groups as ‘eco-terrorists’,⁶ despite the lack of a legal foundation for such a charge at the time.

While the FBI may have considered such groups to be engaged in terrorism, the broadening of its definition to include attacks upon property rather than persons before such an expansion was codified in law should have at least been accompanied by a public justification for the change, but none has ever been provided. The Bureau opted to start defining terrorism slightly differently by 2001, the subtle change went unchallenged, and actions that had previously been considered to be mere vandalism or sabotage became terrorist attacks.

By early 2002, with the definitional changes made by legislative fiat through the PATRIOT Act the previous autumn, Freeh’s unjustified assertions had become policy. In assessing ‘the threat of eco-terrorism’ before the US Congress in February of 2002, FBI Domestic Terrorism Section Chief James Jarboe reasserted the language from Freeh’s earlier testimony, defining ecoterrorism as ‘the use or threatened use of violence of a criminal nature against  innocent victims or property by an environmentally oriented, subnational group for environmental-political reasons, or aimed at an audience beyond the target, often of a symbolic nature’.⁷ In making clear that this new definition marked a break from the old one, where terrorism required acts or threats against persons and not mere property, Jarboe noted in passing the Animal Liberation Front’s stated commitment to avoid harming ‘any animal, human and nonhuman’ and implicitly conceded that the group had thus far observed this principle constraint, yet persisted in referring to ALF as an ‘eco-terrorist’ organisation. However, Jarboe’s testimony never acknowledged the semantic sleight of hand that radically expanded the legal definition of terrorism in the wake of 9/11, obliterating the principled distinction between violence against persons and harm to property that had previously served as the conceptual border between terrorism and vandalism. He didn’t need to, however, since the Congress had already abolished that distinction the previous year, bringing the law into line ex post with FBI practice. Prior to 9/11, anti-environmentalists seeking legal ammunition from US state governments sought a to wield a variety of existing law enforcement powers against radical environmentalists, successfully pressing for an expanded RICO law in Oregon that could be used to arrest protestors against logging, agricultural, and animal testing industries, while Florida, California, and South Dakota attached strict penalties to the uprooting of genetically engineered crops (Potter 2001). Until ‘terrorism’ was able to gain the powerful hold that it now has upon the public mind, ‘eco-terrorism’ was unable to gain much traction with the public or state and federal legislators, despite concerted efforts by those seeking to associate certain causes and tactics with the enemy.

But since those attacks, both the rhetoric and legal machinery associated with the ‘war on terror’ have provided anti-environmentalists with a powerful conceptual tool to use against their longstanding enemies, as both federal and state efforts to undermine the efficacy and appeal of radical environmentalism have converged upon criminalising as ‘terrorism’ not only ecotage but also nonviolent civil disobedience and lawful assembly and protest. In 2006, for example, Congress passed the Animal Enterprise Terrorism Act, adding harsher penalties for acts disruptive of an ‘animal enterprise’ and leading to a ‘reasonable fear’ on the part of that enterprise’s owner for their property, including boycotts or other forms of previously lawful protest leading to ‘losses or increased costs’ exceeding $10,000 (ACLU 2006), and both Maine and Pennsylvania added statutes that could be used to prosecute as ‘eco-terrorists’ those engaging in civil disobedience (Pickett 2007, p. 20). Genuine terrorism had created an opportunity, and anti-environmentalists seized it in adding the term ‘eco-terrorist’ to the popular lexicon, and this also to the list of enemies feared by the public and sought by law enforcement officials, and by extension to the causes demonised by the nation’s ongoing and expansive ‘war on terror’.

Confronting the strategic dilemma

How should radical environmentalists respond to these allegations of engaging in terrorism? Ecotage is a tactic, not a strategy, and the question at hand concerns whether or not it still belongs within the strategic arsenal of the radical environmental movement. Renouncing ecotage as an illegitimate tactic in the struggle for environmental protection obviously must be accompanied by the cessation of its advocacy and use as well as a concerted effort to reign in those extremists that might bolt the radical consensus against the tactic and thus undermine the effort. Public contrition would surely backfire unless it was regarded as sincere, and the difficulty in forging and maintaining this sincerity must be taken into account. Strategically, environmentalists must weigh the downside costs in public support for sustainable practices and policies of this contrived association between ecotage and terrorism against the potential benefits that a better understood role of and potential use for the tactic allows.

Ultimately, such decisions must be made through democratic deliberation and by consensus so that decisions reached can have the requisite support among participants that they appear to outsiders to be the genuine will of the activist community and can enlist group solidarity to enforce its terms against potential dissidents. Given this need for wider discussion and a consensus-based process, which is essential for the legitimacy and enforcement of what is likely to be a controversial decision however it turns out, I shall not attempt to provide more than a framework for posing some of the relevant questions. Legitimate concerns exist on both sides of the dilemma, and it is to these that we now turn.

Regardless of its more direct effects, the strategic value of defending ecotage must be based in an assessment of its positive and negative effects upon public opinion, wherein its greatest potential value and liability lies. While defenders of the tactic often claim that its primary aim is private, creating economic disincentives against ecological despoliation through targeted economic sabotage rather than calling public attention to damaging actions or behaviour, this claim is disingenuous. The Earth Liberation Front (ELF), for example, claims that its imposition of targeted economic harm is meant ‘to remove the profit motive from killing the earth and all life on it’ (2001, p. 31) by raising the costs of unsustainable actions for those firms continuing to engage in them, implying the group’s commitment to a set of extralegal market-based reform measures, protecting the earth through the private and decentralised application of inconsistently applied and unpredictable (therefore probably ineffective) penalties. Since the profit motive in environmentally destructive acts cannot itself be eliminated, the group’s aim must rather be to reduce the profitability of such actions, presumably through inflicting damage costs upon equipment and security that make an otherwise profitable operation unprofitable. But most such losses are insurable, so have little effect upon a firm’s profitability, and sporadic ecotage cannot significantly alter behaviour to the degree possible through the imposition of regularised fees or through state regulation. Even if campaigns of ecotage were committed on a sufficient scale to shift a firm’s supply curve upward, as ELF’s stated goals claim, the increased production costs would merely be passed on to the consumer rather than being borne by the firm. Despite causing over $100 million in damage over the past decade, the ELF has not significantly affected the underlying profit structure of targeted businesses, save perhaps marginally raising insurance premiums spread out across an entire industry sector.

If ecotage is to have any significant effect in discouraging unsustainable actions, it must do so in some other manner, as economically it creates little more than a minor nuisance for targeted firms. Like piracy with high-seas trade, it might intimidate but is unlikely to deter, and if applied with the regularity and consistency necessary to appear more than a random event (which is unlikely) its costs to offending firms may simply be internalized like losses from theft or protection rackets. This is not to claim that ecotage cannot potentially change firm behaviour and, in doing so, promote better environmental practices. Rather, it is to suggest that if it is to be evaluated in terms of its strategic value for achieving environmental aims, the tactic’s most promising consequences are likely to result from its public rather than its private dimension. Whatever else it accomplishes, its greatest potential lies in its ability to shape the public agenda and to alter the dynamics of the mainstream environmental movement, not to fill a regulatory void or create substitute means of environmental law enforcement. The private face of ecotage may be a kind of vigilante Pigouvian tax, reducing the gap between the ecological costs of pollution and resource extraction and the price firms pay for these environmental goods and services, but its public face includes a form of address that aims at a far wider audience, and one that (unlike the private audience claimed by ELF) may be open to its form of persuasion. However, the tactic’s galvanizing effects upon public opinion also constitute its biggest liability, so any evaluation of its strategic value must include an assessment of both its upside value and downside dangers.

The relative efficacy of ecotage’s public appeal and private economic effects has not gone unnoticed by radical environmentalists, despite the several defences of the tactic emphasizing the latter. Indeed, Rik Scarce identifies as a ‘distinguishing attribute of radical environmentalists’ that ‘they usually have but minimal hope of actually ending on their own the practices against which they protest’. For this reason, he claims, ‘nearly everything environmental extremists do takes place with an eye toward how it will play out in the media’ (p. 6). Publicity can magnify the direct effects of ecotage, as the negative public image of those targeted by radical environmentalists may hurt them more than does any economic damage stemming from ecotage itself, as Foreman explains:

Ultimately, the entire industry and its financial backers must be made aware that operations in de facto wilderness areas face higher risks and higher costs. Press coverage of monkeywrenching can drive this point home and alert the public in a manner that hurts the corporate image. (Foreman and Haywood 1993, p. 15)

On its own, the private message concerning higher expected costs is likely to produce little effects on firm behaviour, for reasons noted above. But its combination with at least the potential for having its corporate identity tarnished by association with radical actions undertaken to protect the environment raises the stakes significantly. Foreman suggests that ‘the vast majority of the public remembers the news only in vaguest outline’, with retention only of ‘basic concepts like ‘‘opposition to logging’’’ after the initial coverage. Given the vigilance with which firms protect their corporate images and brand identities (Klein 2002), such associations can not only spawn consumer boycotts and stockholder divestment, but might also have more far-reaching effects upon their bottom lines. Ecotage, of course, is hardly unique in its ability to generate negative publicity for firms that engage in environmentally destructive practices – nonviolent direct action and consumer boycotts can do the same and are less objectionable – and it remains an open question whether it can more effectively generate such publicity without simultaneously mobilizing equally hostile opinion against the environmental movement. Drawing upon the theory and practice of civil disobedience in the American civil rights movement, one might suspect that because ecotage refuses to renounce violence or be victimized by it, is clandestine in its lawbreaking rather than openly defying those laws in public, and since monkey-wrenchers aim to avoid taking legal responsibility for their actions while those engaging in civil disobedience are willingly arrested and incarcerated, and are therefore able to further address the public from jail, that it compromises much of the sympathetic appeal characteristic of civil disobedience as a form of address and so is likely to be less persuasive.

Greenpeace, for example, has long taken a principled stand against the destruction of property, regarding adherence to this moral limit as crucial to the public case it wishes the make through its nonviolent acts of political theatre. As Martin Luther King Jr. justified nonviolence by demanding of civil rights protestors that ‘the means we use must be as pure as the ends we seek’, so might eco-activists reject ecotage for both principled and strategic reasons, refraining from more objectionable tactics for their own sake and for the sake of their consequences in public opinion, at least in cases where less objectionable tactics remain available. Indeed, many groups have already done so. As Scarce writes: ‘The difference is that for Greenpeace non-violence is strategy, the overall and final approach to issues; for many of the radicals, non-destructive behaviour is a tactic to be used as part of an arsenal which also includes property destruction’ (p. 54).

In addition to these effects upon public opinion, radical tactics like ecotage can serve as an implicit threat to those refusing to negotiate with mainstream environmental groups, in effect shifting the centre toward those groups by expanding the ideological territory that lies beyond it. Derek Wall terms this dynamic the ‘radical flank’ strategy of coordinated environmentalism, where activists on all sides ‘see direct action as largely symbolic, acting to legitimize the existing demands of environmental pressure groups and radicalizing them by providing competitive pressure for media attention’ (1999, p. 155). As Foreman explains the same effect, ‘industry considers mainline environmentalists to be radical until they get a taste of real radical activism. Suddenly the soft-sell of the Sierra Club and other white-shirt-and-tie eco-bureaucrats becomes much more attractive and worthy of serious negotiation’ (Foreman and Haywood 1993, p. 16). Whether or not this ‘good cop, bad cop’ strategy is deliberately coordinated or merely the byproduct of radicalism in a field where mainstream groups also operate, such a division of tactical labour among groups can have the moderating effect upon the environmental opposition described above. Even the ELF appears to implicitly acknowledge relying upon this strategy, noting that the group does ‘not engage in more traditional tactics simply because they have been proven not to work, especially on their own’ (p. 20). The efficacy of such traditional tactics may be altered by the appearance within the pressure group landscape of radicals willing to defy their limits, as is suggested here.

In order to encourage this kind of coordination between environmental groups using different kinds of tactics, Foreman cautions potential monkey-wrenchers against actions around sites where there is ongoing civil disobedience, as this ‘may cloud the issue of direct action’, and protestors adhering to nonviolent norms ‘could be blamed for the ecotage and be put in danger from the work crew or police’. Likewise, he encourages activists to avoid using ecotage ‘when delicate political negotiations are taking place for the protection of a certain area’ (Foreman and Haywood 1993, p. 9), as this may be taken as bad faith in those negotiations. Of course, this dynamic depends upon the public being able to perceive a difference between radical and mainstream environmental groups. Where the public is able to recognize the difference, mainstream groups may become more attractive; where they cannot, ecotage risks a backlash against all greens. As Scarce writes, paraphrasing then Sierra Club Chairman Michael McCloskey: ‘In Utah, for example, they can’t tell the difference between Earth First! and the Sierra Club, or at least they aren’t interested in such distinctions. Any radical presence at all in such places is a setback for the embryonic inroads of the mainstream’ (Scarce 1990, p. 27). While these considerations are merely rules of thumb rather than principled constraints upon action, the paramount question for determining when such rules apply is, according to Foreman, a strategic one. Before resorting to ecotage, activists should ask: ‘Will monkeywrenching help or hinder the protection of this place?’ (Foreman and Haywood 1993, p. 10). Insofar as it can still help, continuing to maintain ecotage as an option, combined with a public defence of its justified application under some circumstances and internal fortification of its principled limits to guard against its unjustified use or resort to more objectionable and indefensible tactics, would be warranted. Foreman’s strategic question, though, is key.

Radicalism as reaction and outlet as noted above, considerations of ecotage’s efficacy must be combined with those of the unintended consequences of its rejection. One such possible consequence, noted above, warrants further discussion here. Radical environmentalism serves as a kind of pressure relief valve for the larger environmental movement, providing an outlet for its frustration and a venue for the sort of tactics that are disallowed within the mainstream conservationist community. Should this valve be closed, as it would by the renunciation of ecotage among spokespersons for eco-radicals, another and possibly more destructive outlet may force itself open. In order to better appreciate the potential consequences of conceding the equivalence of ecotage and terrorism, several observations concerning what might be called the psychology of radicalism might be noted. The first comes from Foreman’s autobiographical account of what precipitated his break from the cautious and staid environmental mainstream, and if taken to capture the motivation of others that may be similarly seduced by radical tactics, suggests that radicals may be led to revolt against groups that are perceived to have been intimidated or to have engaged in unacceptable forms of compromise, and the second involves the analysis of life cycles of social movements where the evolution of moderate groups spawns radical ones, leading some such splinter groups to embrace ever-increasing forms of violence.

Foreman recounts his conversion to environmental radicalism in his Confessions of an eco-warrior, and the process he describes contains a cautionary tale that shall be further developed below. Working for the Wilderness Society during the 1979 Roadless Area Review and Evaluation (RARE II) inventory of potential sites for federal wilderness designation, he describes the tactics employed by and style displayed on both sides of the preservation debate as a sharp contrast between ‘the moderate, subdued one advanced by the major conservation groups [and] the howling, impassioned, extreme stand set forth by off-road vehicle zealots, many ranchers, local boosters, loggers, and miners. They looked like fools. We looked like statesmen. They won’ (Foreman 1991, p. 16). Contrary to ideal models of rational policy making processes, the environmental mainstream’s adherence to standard rules of procedure and basic norms of civility, its moderation and willingness to compromise, and its reliance upon the presumed superiority of accurate information and rational argument over irrationality and intimidation appeared to him ineffective and even misguided. This was a strategic defeat, Foreman concluded, and demonstrated the inadequacy of merely having the stronger case to make. Further losses appeared certain, given the tactical disadvantage of mainstream groups adhering to the limits of normal political processes when their opponents flaunted such limits, and the irreversibility of those losses forced a reconsideration of those limits.

But it wasn’t the death threats or a physical assault by anti-environmental thugs that finally led Foreman to break from mainstream environmentalism and seek a more aggressive and confrontational approach (which he found in Earth First!). Rather, it was the inaugural Sagebrush Rebellion act of sending a flag-draped bulldozer into a roadless area being considered for wilderness designation in order to build an illegal road and thereby forever prevent that protection. Foreman’s version of radical environmentalism, by his account, was borne of frustration with working through the system, following the rules, and then losing to anti-environmental extremists that refused to do so themselves. Freed from that system and its rules, he concluded in what was to be his radical epiphany, eco-radicals might be able to counteract those radical anti-environmentalists that he saw mainstream groups as powerless to stop. As Foreman writes of his strategic decision to abandon mainstream constraints upon action and engage anti-environmental radicals in their own previously uncontested tactical territory, ‘it was time for a new joker in the deck: a militant, uncompromising group unafraid to say what needed to be said or to back it up with stronger actions than the established organizations were willing to take’ (p. 17).

Importantly, Foreman’s revolt may have been directed against Sagebrush rebels in its policy goals, but it was directed against the mainstream environmental movement in rejection of what he saw as its excessive and unjustified timidity and ineffective strategy. His conversion illustrates how radical politics can appear as a tempting alternative when mainstream politics fails, as it did for Foreman in RARE II, and as civil disobedience and other forms of nonviolent direct action did for civil rights activists when normal avenues of political participation were closed to them. When nonviolent protest is met with violence from political opponents, hostility from law enforcement, and indifference from policymakers, the perception that conventional venues for civil protest have closed can lead to increasingly confrontational tactics, as the unfairness of their exclusion multiplies the resentment of its consequences, turning frustration into defiance and responding to a loss under a set of rules perceived to have been unfair or inconsistently applied into a rejection of those rules. As Foreman describes this process of radicalization: ‘The system doesn’t want to let you do civil disobedience. Then what’s the alternative? They force you into more and more radical actions’ (Scarce 1990, p. 70). Where mainstream politics embraces compromise, incrementalism, and adherence to rules – appearing impotent and hopelessly atrophied by those unwilling to give up hope – radical politics offers what can be for many a refreshing vision of political empowerment.

Mark Dowie characterizes radical groups as ‘splinters’ from the US mainstream environmental movement that ‘believe that what remains of the mainstream movement is simply too slow and accommodating for the task before it’ (p. 207), suggesting that this ‘fourth wave’ of the environmental movement arose as a reaction against a withered and self-serving environmental establishment. Viewing this ‘splintering process’ as a vital and rejuvenating force rather than a driver for potentially dangerous radicalization of the disaffected, Dowie finds it to have ‘sustained a feisty, sometimes militant edge to the environmental movement’ and to have provided some crucial vision of the kind ‘that large bureaucratic organizations in any movement have difficulty sustaining and acting upon’ (p. 211). His optimistic prediction that eco-radicals might help to ‘create a dynamic working vision of environmental recovery’ (p. 225) relies upon the diagnosis that the movement suffers from a chronic lack of righteous discontent and anarchic enthusiasm, but cannot be made worse off by too much of the remedy. While Dowie may not have predicted the backlash that eco-radicalism would invite, his account of the critical need for new and perhaps radical visioning order to sustain an aging and increasingly impotent movement captures the psychology of those led to bolt the mainstream movement as well as the dynamic effects of this splintering process upon the movement itself.

This vision, while perhaps injecting the environmental movement with some needed energy and mobilizing greens made cynical by a repressive political atmosphere and unresponsive political institutions, may also lead to radical environmentalism’s biggest liability for the green movement. As Richard Ellis notes, the sort of righteous moral certainty that seems appealing to a jaded former lobbyist can also be the source of deeply illiberal tendencies, and might be held to sanction intolerance, authoritarianism, and violence. He argues that ‘the Earth First! cognitive world is not made up of uncertain facts and difficult trade-offs but of absolute truth and moral righteousness on the one side and pathetic delusion and grubby greed on the other. For them, persuasion often amounts to little more than revealing immanent truth’ (1998, pp. 245–246). If this truth is serious and urgent enough – and for radicals it typically is – the self-appointed ‘ecological vanguard’ may dispense with liberal norms altogether, as it sees ecological threats as so pressing that it ‘need not bother itself with such mundane matters as democracy’ (p. 248).

Given their use of apocalyptic and millennial rhetoric and vision of a Manichean struggle between good and evil, some eco-radicals embody what Richard Hofstadter described as the ‘paranoid style’ in American politics, in which ‘the quality needed is not a willingness to compromise but the will to fight things out to the finish, . . . not the usual methods of political give-and-take, but an all-out crusade’ (1967, pp. 31, 29). What Dowie sees as an energizing vision might also be regarded as a potentially dangerous form of eco-fanaticism. Perhaps it is both, but the warning issued by Ellis should not be lightly regarded, as the same rhetoric that gives radical environmentalism its edgy appeal can have perilous repercussions, as its revolutionary sentiment defies rigidly observed moral limits and is ‘more congruent instead with the calling of holy war or crusade’ (p. 267).

Indeed, Gary Ackerman argues in assessing the terrorist threat posed by the ELF that the occasionally invoked ‘notion of self-defence’ can be ‘relatively easily brought to bear against far larger sets of perceived enemies’ (2003, p. 146), predicting that the group might soon pose a genuine terrorist threat to persons, not merely a threat to property. In disputing Ackerman’s assessment, Bron Taylor suggests that radical environmentalists and animal rights activists pose less danger than do green anarchists, given the latter’s more revolutionary aims, but that there exists little evidence supporting the conjecture that any such groups will escalate their tactics beyond the arson and non-lethal violence such as that initiated by anarchists during the 1999 Seattle anti-WTO protests (2003). But a significant check upon resort to violence against persons by eco-radicals has been the set of strategic and moral limits prescribed by leaders within the movement. Should these figures abdicate their leadership roles by renouncing the movement’s signature tactic, these principled constraints might lose their normative force.

Herein lies one danger of radical environmentalism rejecting ecotage, particularly if this decision to abandon its hallmark tactic appears to come as the result of pressure from the likes of Arnold and other long-time opponents of environmental protection in the US government. The same distrust and frustration that led Foreman and others to split from the mainstream environmental movement to form Earth First! might lead current radicals to split from principled groups that stress moral limits on unlawful actions to join or form more militant groups that recognize no such limits. Moving toward the centre, in the environmental movement as in other struggles in which moderate factions exist in occasionally uneasy tandem with radical ones, can push extremists to the fringe and cause them to reject what they take to be the efficacy-limiting constraints embraced by those seen as too willing to compromise with the opposition. Should these radical groups take this option, one possible consequence may be to shift the terrain among radicals such that ‘true believers’ define themselves in opposition to positions held by persons and groups that were once at the fringe, trading targeted sabotage and political theatre for rampant and undiscriminating vandalism and violence against persons. The renegade appeal of first-generation radical groups like Earth First! has already been appropriated by second generation groups like the ELF, which can promise more greater danger and more intense confrontation. Given that radicalism’s edgy appeal depends in part upon references to stodgy and compromising mainstream tactics, closing the gap between current radicals and the mainstream may open one in tactical territory beyond that claimed by current radicals. Ironically, the disingenuous concession that eco-activism is a kind of terrorism may produce genuine eco-terrorists.

Conclusion: defending ecotage

Strategic questions aside, perhaps the most compelling reason to defend ecotage’s legitimate use in a carefully circumscribed range of cases, and to vigorously dissociate it from terrorism, is that this contrived association between ecotage and terrorism is not only pernicious, but is also mistaken. As noted above, the conventional and defensible definition of terrorism requires acts or threats of violence against persons – hence the characteristic ‘terror’ that defines the genuine article – and ecotage by definition involves no violence against persons. To conflate the two is to ignore the crucial difference in moral status between persons and inanimate objects, and no defensible account of the wrongness of terrorism could fail to treat these as categorically different acts.

This is not to say that ecotage is not also objectionable, and is certainly not to deny that it involves criminal acts that are in many cases misguided and, in all cases, warrant punishment if the offenders are caught. Rather, it is to reassert crucial moral distinctions where they have been deliberately obscured, and to begin to critique the concept of ‘eco-terrorism’ by properly defining its scope such that it might be dissociated from tactics with which it has been wrongfully associated. Whether or not those tactics are ever justified is a separate question, which shall be briefly addressed below, but suffice to observe for now that eco-radicals have a strong reason for defending ecotage against charges that it is a form of terrorism, so long as truth remains an important attribute in public argument – the charges are simply false. This falsity yields a strong prima facie reason to call it false in public. Indeed, the most vocal defenders of ecotage draw considerable attention to the ethical constraints in which such tactics must be situated, and the radical movement that sanctions its use has paid a remarkable amount of attention to ensuring that these limits are observed. Foreman, for example, sets out a list of principled constraints in his ‘field guide to monkeywrenching’, starting with the imperative that actions never be directed at living things, and that due care be taken to ensure that humans and other animals not be harmed. Calling this the ‘first principle’ of ecotage, he admonishes potential eco-activists further to aim their attacks only ‘at inanimate machines and tools that are destroying life’ rather than at persons, avoiding ‘mindless, erratic vandalism’ and focusing upon narrowly targeted objects that are ecologically destructive. Without this second limit, he counsels, ecotage would be ‘counterproductive as well as unethical’ since sabotage only works if the tools belong to the ‘real culprit’ and because ‘senseless vandalism leads to loss of popular sympathy’ (Foreman and Haywood 1993, p. 9). If eco-radicals continue to stress these principled limits, both internally and externally, they might mitigate both the stigma of having been falsely associated with terrorism and the risks of proving that association correct. Radical environmentalists, that is, could attempt to re-brand ecotage with an identity that more accurately reflects its objective properties. Terrorism, by contrast with ecotage, observes only prudential constraints, rather than moral ones, as it intentionally inflicts or threatens violence upon persons in an effort to achieve a set of social, political, or religious objectives. It does not work by enlisting sympathy or respecting autonomy, substituting force for persuasion and rejecting moral limits rather than adhering to them. Actions destructive of property can be accurately described as arson, sabotage, or vandalism – and be punished as such – but the imperative to avoid harming persons places such acts in a distinct category from terrorism. Adding ‘terrorism enhancement’ charges to such crimes can only be justified by their actually ‘terrorizing’ some population in the relevant sense, not merely by the social or political aims of the perpetrator. As Abbey notes, in denouncing terrorism but defending ecotage, ‘sabotage is violence against inanimate objects: machinery and property. Terrorism is violence against human beings. I am definitely opposed to terrorism, whether practiced by military and state – as it usually is – or by what we might call unlicensed individuals’ (Dowie 1996, p. 210). Despite what those seeking to brand eco-radicalism as a variety of domestic terrorism may claim, Abbey’s is not an incoherent position. One good reason for making that case more publicly, then, is that the case can readily be made.

There are, as previously observed, several other competing considerations, and the fact that ecotage cannot justifiably be described as terrorism does not by itself provide an adequate reason for eco-radicals to embrace the tactic. It may or may not be effective in enlisting public opinion on behalf of the environmental causes toward which it is directed, compared to less objectionable (and therefore more publicly appealing) tactics. Stressing the moral boundary between ecotage and genuine terrorism may not be enough to guard that boundary from the inside, preventing would-be radicals from crossing it and engaging in terrorism, and the condoning of ecotage might further signal approval of yet more radical tactics, especially to those for whom moral distinctions matter less than concrete and immediate results. Defending ecotage as distinct from terrorism need not necessarily entail endorsing it as an effective part of a larger strategy, and more debate over its merits and perils is needed before the former can be taken to involve the latter.

Although I’ve previously argued that ecotage might be, in a circumscribed range of cases, a justified form of resistance, I also think that a number of recent cases of arson and other forms of large-scale vandalism neither qualify as ecotage as Foreman defines it (they are not narrowly targeted and approach what he calls ‘mindless, erratic vandalism’) nor can be justified by the principles limiting its use that I’ve specified (acts in question are not contrary to law and don’t pose an imminent threat). While there may be cases in which ecotage might be justified, it remains unclear that it would provide an effective remedy to the environmental offences in question, and its use could provoke a public backlash that makes seeking a remedy through alternate means more difficult.

For such reasons, a Machiavellian endorsement of ecotage might be most appropriate, maintaining the tactic as an available option but rarely calling upon the option in practice, drawing its power from potential rather than kinetic energy. As suggested above and for reasons previously noted, such final decisions are not mine to make here. They must be the product of further debate and discussion among eco-activists rather than the counsel of academics if they are to be, and be perceived internally and externally to be, legitimate expressions of the movement’s will. Indeed, the future of American environmentalism, especially but not exclusively in its radical variant, depends in part on how the strategic question posed and complicated above is answered.

Acknowledgements

The author would like to thank David Schlosberg and Elizabeth Bomberg for their careful editing work, and three anonymous referees for their helpful comments on previous versions of this paper.

Notes

1. Section 3A1.4 of the US federal sentencing guidelines allow the addition of 12 levels, or approximately 20 years of imprisonment in a maximum-security penitentiary, to any felony ‘that involved, or was intended to promote, a federal crime of terrorism’. Adopted in 1995, these sentencing guidelines leave discretion to add enhancements up to judges, and were used sparingly before 2001 but have been increasingly applied to cases involving eco-radical arrested for arson or other politically motivated offences.

2. The term ‘death tax’ was devised by opponents of US inheritance taxes, as polls showed it to draw voters’ attention away from those receiving bequests in excess of the $2 million currently excluded from taxation under law and toward the absurdity of taxing death, and the term ‘marriage penalty’ was coined by anti-tax activists in reference to the feature of the US income tax code whereby married couples with roughly similar incomes are assessed income tax at a higher rate by virtue of their joint household income as part of a successful public relations campaign to reduce income tax rates.

3. The Oxford English dictionary defines the term as ‘violence carried out to further environmentalist ends; also, politically motivated damage to the natural environment’. Anti-environmental activists like Arnold focus on the former meaning and tend to ignore the latter meaning, even though the latter arguably constitutes the far more serious threat.

4. Section 2332b, Title 18, US Code.

5. Section 844i, Title 18, US Code.

6. Testimony of Louis J. Freeh, FBI Director, before the US Senate Armed Services Appropriation Committee and Select Committee on Intelligence, 10 May 2001.

7. Testimony of James F. Jarboe, FBI Domestic Terrorism Section Chief, before the US House Resources Committee, Subcommittee on Forests and Forest Health, 12 February 2002.

References

Abbey, E., 2000. The monkey wrench gang. New York: Perennial Classics.

Ackerman, G., 2003. Beyond violence? A threat assessment of the earth liberation front. Terrorism and political violence, 15 (4), 143–170.

American Civil Liberties Union (ACLU), 2006. ACLU Letter to Congress Urging Opposition to the Animal Enterprise Act, S. 1926 and H.R. 4239 [online]. 6 March.

Available from: www.aclu.org/freespeech/gen/25620leg20060306.html [Accessed 20 November 2007].

Arnold, R., 1983. Eco-terrorism. Reason, February issue, 31–36.

Chomsky, N., 2003. Terror and just response. In: J. Sterba, ed. Terrorism and international justice. Oxford: Oxford University Press, 69–87. Cole, D., 2003. Enemy aliens. New York: The New Press.

Dowie, M., 1996. Losing ground: American environmentalism at the close of the twentieth century. Cambridge, MA: MIT Press.

Earth Liberation Front, 2001. Frequently asked questions about the earth liberation front. Portland, OR: North American ELF Press.

Ellis, R., 1998. The dark side of the left: illiberal egalitarianism in America. Lawrence, KA: University of Kansas Press.

Foreman, D., 1991. Confessions of an eco-warrior. New York: Harmony Books.

Foreman, D. and Haywood, B., 1993. Eco Défense: a field guide to monkeywrenching. Chicao, CA: Abbzug Press.

Helvarg, D., 1994. The war against the greens. San Francisco: Sierra Club Books.

Hofstadter, R., 1967. The paranoid style in American politics and other essays. New York: Vintage.

Klein, N., 2002. No logo: no space, no choice, no jobs. New York: Picador.

Long, D., 2004. Ecoterrorism. New York: Facts on File.

Martin, M., 1990. Ecosabotage and civil disobedience. Environmental ethics, 12 (4), 291–301.

Oxford English dictionary, 1997. Oxford: Oxford University Press.

Pickett, K., 2007. A tree-hugging terrorist behind every bush. Z magazine, 20 (8), 19–21.

Potter, W., 2001. The new backlash [online]. The Texas observer, 93 (17). Available from: http://www.texasobserver.org/article.php?aid1⁄4420 [Accessed 15 January 2008].

Rampton, S., 2001. Terrorism as pretext [online]. PR watch, 8 (4). Available from: www.prwatch.org/prwissues/2001Q4/terror.html [Accessed 20 November 2007].

Scarce, R., 1990. Eco-warriors: understanding the radical environmental movement. Chicago: Noble Press.

Somma, M., 2006. Revolutionary environmentalism: an introduction. In: S. Best and A.J. Nocella, eds. Igniting a revolution. 2nd ed. Oakland, CA: AK Press, 37–46.

Taylor, B., 2003. Threat assessments and radical environmentalism. Terrorism and political violence, 15 (4), 173–182.

Vanderheiden, S., 2005. Eco-terrorism or justified resistance? Radical environmentalism and the ‘war on terror’. Politics & society, 33 (3), 425–447.

Wall, D., 1999. Earth First! and the anti-roads movement: radical environmentalism and comparative social movements. New York: Routledge.

Walzer, M., 1977. Just and unjust wars. New York: Basic Books.

STEVE VANDERHEIDEN

Radical environmental groups engaged in ecotage – or economic sabotage of inanimate objects thought to be complicit in environmental destruction – have been identified as the leading domestic terrorist threat in the post-9/11 “war on terror.” This article examines the case for extending the conventional definition of terrorism to include attacks not only against noncombatants, but also against inanimate objects, and surveys proposed moral limits suggested by proponents of ecotage. Rejecting the mistaken association between genuine acts of terrorism and ecotage, it considers the proper moral constraints upon ecotage through an examination of just war theory and nonviolent civil disobedience.

Keywords: ecotage; eco-terrorism; radical envirommentalism; civil disobedience; just war theory

In the atmosphere of political opportunism that has characterized the current “war on terror,” the language and rhetoric of terrorism have been used against persons and groups that oppose entrenched political and economic powers, including not only genuine terrorists but also legitimate anti-war, anti-globalization, and environmental groups.¹Describing someone as a “terrorist” serves an explicitly rhetorical purpose in contemporary discourse, though the very language and imagery the term conjures obscure its rational analysis: it implies a moral claim for their aggressive pursuit and prosecution unconstrained by the conventional limits set upon military or law enforcement action. A “terrorist” refuses to observe any moral or legal limits against harming others, and thus a “war on terror” ought likewise to be freed from any such limits (or so the argument goes).

Recent U.S. anti-terrorism laws have significantly eroded civil liberties such that mere suspicion of terrorism has become sufficient cause for invasive surveillance and even indefinite detention, creating powerful and potentially abusive tools for

suppressing dissent. Included in the current loosely defined dragnet against “terrorism” has been (along with the pursuit of real terrorists) a politically charged smear campaign by regimes in power against various enemies, both foreign and

Lost in the recent public discourse surrounding the concept are several crucial distinctions that might restore some measure of credibility to a campaign against a serious moral offense by dissociating it from other actions with which it has been

mistakenly (and sometimes disingenuously) associated. Some process of sorting out true from false accusations of terrorism is desperately needed if the current “war on terror” is to deploy its considerable resources appropriately, and if the concept is to be used in a coherent sense to identify a specific kind of moral offense. An exemplary case highlights the need for conceptual clarification and illustrates the contrasts between genuine terrorism and less objectionable political tactics with which it has been unfairly conflated: despite the recent appearance of several homicidal social movements that present genuine cases of domestic terrorism, the FBI in 2001 named the Earth Liberation Front (ELF) – an organization that destroys property but directs no violence toward persons – as the nation’s leading domestic terrorist threat.

What has the ELF done to earn such notoriety? The group formed in 1992 as an offshoot of Earth First! when some members became convinced that the original radical environmental group was moving too mainstream. Perhaps its most publicized action was the 1998 torching of a ski lodge under construction at Vail in which arsonists caused $12-26 million in damage to a ski resort expansion which the group claims encroached upon critical habitat of the Canadian lynx. Over the past five years, the group has claimed responsibility for attacks against property associated with urban sprawl, air pollution, animal testing, genetic engineering, and public lands logging, and has caused an estimated $100 million in damage.

While the property damage caused by ELF actions is considerable, the FAQ on the group’s website notes that “in the history of the ELF internationally no one has been injured from the group’s actions and that is not a coincidence.”²Guidelines

stress that all necessary precautions must be taken in order to protect life during group actions, and that the goal of property attacks is to cause targeted economic harm to anti-environmental offenders in order “to remove the profit motive from

killing the earth and all life on it.” Rejecting the label eco-terrorist (preferring economic sabotage or ecotage) as a descriptive label for the group’s tactics, they suggest that the FBI’s aggressive campaign against the ELF, combined with a

spate of recent state and municipal “eco-terrorism” laws, “are a definite sign that the authorities are considering the ELF a viable threat to the westernized way of life and to the idea of profits and commerce at any price.”³

Though the ELF has been painted by these authorities with the brush of terrorism (triggering the legal powers to pursue activists free from the constraints of conventional civil liberties), can the charges stick? Should radical environmentalists who commit acts of ecotage – sabotage of inanimate objects (machinery, buildings, fences) that contribute to ecological destruction – be equated (by inclusion within a common definition of terrorism) with sociopaths like Timothy McVeigh who regard the slaughter of innocents as “collateral damage” in an ideological war? According to the tenets of just war theory, the primary moral transgression of terrorism lies in its failure to respect the distinction between combatants and noncombatants (known as the principle of discrimination in jus in bello), and the so-called eco-terrorists in the ELF commit crimes against property but adhere staunchly to a similar principle (though one that admits of no legitimate human targets, distinguishing instead between persons and the inanimate objects they use to degrade the environment). Does this distinction make a difference?

Moreover, might ecotage (insofar as it is to be conceptually distinguished from actual terrorism) ever be justifiably employed? On what grounds might such a defense rest? This article shall consider two primary questions in an examination of the ethical issues surrounding ecotage. First, is it accurate to classify acts of ecotage as either a variety of or the equivalent to acts of terrorism? Is violence against inanimate objects categorically similar to that against persons such that both might legitimately be described as intending to “terrorize” some population for political ends? Insofar as some might fear for the integrity of their property as well as their persons in the face of perceived threats, is the secondary harm of ecotage (in

which the primary harm is to property and not life) morally equivalent to the secondary harm caused by attacks against persons? Second, insofar as ecotage might be treated as an intermediate case between terrorism (which is always wrong) and

nonviolent civil disobedience (which is sometimes justified), might ecotage ever be defensible as a tactic of justified political resistance? If one person’s terrorist is another’s freedom fighter (as is often claimed), might ecotage be defended as not

only morally permissible but also (in some cases, at least) morally required?

EXPANDING THE DEFINITION OF TERRORISM TO INCLUDE INANIMATE OBJECTS

Does ecotage (that is, violence against inanimate objects rather than persons) constitute a genuine instance of terrorism? Insofar as it does not, what is the nature of its moral offense, and how might it be compared with other tactics for social

change? To attempt an answer to these questions (and thus to define the term), one must first identify the specific offense inherent in terrorist acts. Terrorism is conventionally defined as “the calculated use of violence or threat of violence to attain goals that are political, religious, or ideological in nature . . . through intimidation, coercion, or instilling fear.”4 Within just war theory, Michael Walzer identifies its specific offense as the refusal to adhere to the conventional limits of jus in bello, especially that of noncombatant immunity.⁵ Accordingly, merely threatened violence may constitute terrorism, so long as the threat is sufficiently palpable and directed toward these public ends (as opposed to merely private gain, about which persons may be similarly terrorized but with different moral effect).

Whether or not actual or threatened violence toward property should be considered as the equivalent to violence or threats of violence against persons is a question that shall be addressed presently, but the relevant point here is that terrorism’s unique offense lies not in its actual violence (which is straightforwardly wrong on obvious grounds, at least when directed against persons) but in its threatened future violence, which may not necessarily require some initial act of violence in order to produce that characteristic terror (though a successful terrorist attack surely makes the threat of future violence more palpable to a targeted population).

Furthermore, acts of terrorism have both a primary target (those on whom violence is actually inflicted) and a secondary one (the larger population against whom further violence is threatened, producing the characteristic terror), and the unique wrong of terrorism concerns not the primary target but the secondary one.

Absent the threat of further violence (should some set of demands not be met), a terrorist act is identical with mass murder (or whatever else comprises the initial strike against the primary target). Again, the relevant question in this inquiry shall

be whether or not the secondary target may be adequately terrorized when the primary target includes property but not persons and the threatened future attack promises adherence to the same distinction, and shall be discussed below.

Finally, terrorism is conventionally understood such that those targeted must not only be randomly selected (in the sense of targeting a specific people but not specific persons) but also be innocents. Otherwise similar acts against non-

innocents (for example, attacking armies or colonial oppressors) present categorically distinct (and less objectionable) cases and warrant their exclusion from the conventional definition. Absent the random selection condition (as in targeted

assassinations of persons based on some criteria that exclude larger populations, such as membership in a government), a larger population cannot be suitably terrorized by the prospect of becoming the next victim of a terrorist campaign. While

the wrongness of terrorist acts depends upon the fact that its victims don’t deserve the harm they receive (or are threatened with), its efficacy in intimidating a larger population turns on the randomness condition. Insofar as ecotage targets only the

property of specific offenders (and, moreover, the very inanimate objects used in ecological destruction), it lacks the randomness of genuine terrorism. Not only are persons themselves not targeted, but also (at least in those cases where ecotage

targets only the property of extraordinary offenders) ordinary persons need not fear for their property.

Conventionally, then, the moral offense of terrorism is captured in the injunction against intentionally harming (or threatening to harm) innocent persons found in a standard principle of nonmaleficence, and is most clearly instantiated in the principle of noncombatant immunity in jus in bello (the person-affecting component of the more general principle of discrimination, which binds agents to respect the distinction between military and civilian targets) and its manifestation in international law (most notably, the Geneva Conventions), which both define and provide the legal means for addressing acts of terrorism. Terrorist acts are, in short, conventionally regarded as acts or threats of illegitimate killing (where acts contain implicit threats to further such acts), and therefore (conventionally, at least) treat differently acts of violence against mere property from that against persons. As vandalism is a lesser offense than murder, threatened further vandalism must also be a lesser offense than threatened future murder, even if persons can be made to fear (and thereby be illegitimately coerced by) either.

At issue in the labeling of ELF acts of ecotage as instances of “terrorism” is whether or not actual persons need to be either the primary or secondary targets of terrorist attacks, or whether the term ought to incorporate all manner of inducements that may illegitimately coerce some targeted population into accepting some set of public demands. Even if the conventional definition draws the line between violence (or threats thereof) against persons and that against inanimate objects (as it does), this distinction requires further critical scrutiny. Suppose the definition of terrorism were expanded to include acts of violence against property in which persons were not physically harmed as primary targets or threatened with future harm as secondary targets, but their economic interests were the actual or intended targets of attack.

In fact, the legal definition of terrorism under U.S. law (generally, an act that “is calculated to influence or affect the conduct of government by intimidation or coercion, or to retaliate against government conduct”)⁶ has, as part of the 2001 USA PATRIOT Act, been significantly broadened to include many such attacks against inanimate objects. This legislation added an extensive list of specific offenses to the federal crime of terrorism, including “arson within special maritime and territorial jurisdiction” and the “destruction of communication lines, stations, or systems.” But perhaps the most expansive category of offense upgraded from an ordinary felony to the status of terrorism (with its concomitant heightened penalties and diminished rights of the accused) includes any act which maliciously damages or destroys, or attempts to damage or destroy, by means of fire or an explosive, any building, vehicle, or other real or personal property used in interstate or foreign commerce or in any activity affecting interstate or foreign commerce.⁷ This addendum to the federal criminal law specifically and intentionally includes ecotage within the legal and rhetorical arsenal of the “war on terror” by criminalizing acts of sabotage, thereby sharply curtailing the civil liberties of suspected saboteurs and their associates.

The question, then, is not whether the law recognizes violence against inanimate objects as acts of terrorism, but whether or not it is proper to do so. By the expansive definition given above, the ELF would appear to deserve the reproach given it by the FBI, for its history of property destruction is both significant and calculated to produce a political or ideological result. Likewise, as several U.S. administrations have argued, the sabotage of Occidental Petroleum’s Colombian pipeline seems to be a fitting candidate for the “war on terror,” as does the Taliban for its destruction of centuries-old Buddhist statues in Afghanistan. More controversially, perhaps, but clearly falling under the above definition, the participants in the Boston Tea Party willfully destroyed property in order “to retaliate against government conduct” and so must be guilty of exactly the kind of terrorism now proscribed under the USA PATRIOT Act. Once harm to property interests is allowed to count as the equivalent to harm to persons in the moral assessment of terrorism, one begins on a perilous slope down which this initial expansion leads inevitably to a trivialization of what ought to be among the most serious moral transgressions by association with far less serious offenses. At the bottom of the slope, those illegally downloading music from the Internet likewise may become enemies in an all-consuming “war on terror” that knows no principled boundaries.

In order to avoid this absurd conclusion, the temptation (manifest in the conventional definition of terrorism as the violation of the principle of discrimination) has been to circumscribe the definition of terrorism so as to include only harm (or threatened harm) to persons, relegating attacks (or threatened attacks) against inanimate objects to a distinct and less objectionable (though not necessarily benign) category of offense. Such a restrictive view, however, may be unjustified, as consideration of some kinds of attacks against property appears to contain the requisite ingredients of terrorist acts. If a person or people can be “terrorized” – that is, illegitimately intimidated by the calculated use of force and implication of further violence – by random killing, then surely they can also be similarly terrorized by the significant destruction of certain kinds or quantities of property. The burning of civilian areas has long been a psychological weapon of war designed to intimidate and demoralize a population that deserves the name terrorism for its violation of the principle of discrimination. Such wanton destruction produces the secondary fear characteristic of terrorism (that is, such attacks make persons fear for their lives and not only for their property) and so seems a fitting candidate for inclusion within the definition. Similarly, the targeting of critical infrastructure (power plants, water treatment facilities) during wartime likewise serves as a psychological weapon designed to coerce civilian populations into accepting terms of an attacking military that they might otherwise find repugnant, and so makes for a fitting example containing the characteristics of a terrorist act.

These examples of violence against inanimate objects serve not to support the inclusion of ecotage within the category of terrorism, but instead to suggest how the definition might be justifiably broadened to include certain kinds of indirect threats to persons as among the primary or secondary targets of terrorist acts. Destruction of a basic human need like shelter or sources of potable water amounts to an indirect physical attack upon persons (insofar as it places persons at serious risk of illness or death by deprivation), and so approaches the wrongness of a direct attack upon those same persons. Palpable threats against a population’s water or energy supply – when such an attack would have severely deleterious effects upon the health and welfare of that population – can produce the requisite fear and intimidation characteristic of terrorism. The destruction of whole cities or other significant sites during wartime further damages the culture and identity of a targeted population well beyond any casualties that might accompany such an attack, as the loss of artifacts and records that provide crucial connections with a people’s history can have a similarly devastating effect upon the welfare of a population, and threats of such destruction can serve as a similarly illegitimate form of intimidation if significantly palpable. Hence, one might postulate a category of attack or threat against inanimate objects but not (at least directly) against persons that seems deserving of the name terrorism.

Such considerations suggest that the conventional limits set upon the definition of terrorism (as requiring acts or threats of violence against civilians) need not necessarily serve as the principled guardrail preventing the slide down the slippery slope, but that any expansion of the definition of terrorism to include inanimate objects (and not persons) as among the targets of terrorist acts must be carefully circumscribed so as not to trivialize the morally relevant distinction between persons and mere objects. One clear case for expansion of the definition involves the nature of the secondary threat implied by the initial act of violence. If an attack against a well-chosen inanimate object threatens further violence against persons (as in “shock and awe” airstrikes designed to pressure civilians to agitate for quick surrender), then that act ought to count as terrorism. After all, the unique offense of terrorism lies not in the primary target of attack, but in the secondary targets who are threatened (and therefore illegitimately intimidated toward specified ends) with future attacks. If significant attacks against inanimate objects can so terrorize a population with fear for their personal safety, then they are structurally identical with attacks in which the primary targets are persons. On the other end of the spectrum, many acts can use fear in order to coerce a population for political ends (e.g., fear of economic insecurity or cultural decline) without that fear being constitutive of terrorism.

One might further expand the definition of terrorism to allow in violence against inanimate objects insofar as – even though they neither target persons directly in the initial attack nor threaten to do so in the future – they indirectly threaten the survival of persons or groups through threats or attacks against critical infrastructure or objects of extraordinary cultural importance. Destruction of property that merely threatens the further destruction of property (as, for example, by the ELF), where no people need to fear for their personal safety and no cultural artifact of major significance to a people is threatened with obliteration, must be regarded as a categorically distinct act. Conflating it with genuine terrorism unfairly associates those who observe a crucial moral distinction with those who do not.

Dave Foreman (a cofounder of Earth First! and author of a field guide to ecotage) has elucidated several principles of what might tendentiously be termed the ethics of ecotage (a topic explored further below). It is, he stresses, never directed at living things, but only “at inanimate machines and tools that are destroying life.” In addition to this key constraint (which he calls the “first principle”), a further principled limit is issued: ecotage is not “mindless, erratic vandalism” but rather consists in a calculated targeting of specific objects that are ecologically destructive. Without this second limit, acts of ecotage would be “counterproductive as well as unethical” since sabotage only works if the tools belong to the “real culprit” and because “senseless vandalism leads to loss of popular sympathy.”⁸ Whatever else can be said against acts of ecotage, they cannot (so long as this principle is observed) justifiably be condemned as the equivalent of the willful killing (or threatened killing) of persons characteristic of genuine terrorism.

CIVIL DISOBEDIENCE AND ECOTAGE

To dissociate ecotage from terrorism is not to defend the actions of the ELF, nor is it to suggest that the group’s tactics may sometimes serve as legitimate forms of protest or vehicles for change. The intentional destruction of property constitutes a violation of rights (though not an act of terrorism), regardless of whether committed from simple malice or a well-meaning commitment to ecological sustainability. Insofar as ecotage entails the destruction of property, therefore, it must be regarded as prima facie objectionable. The defense of ecotage has thus far considered only its relative seriousness, in comparison with acts that target (and thereby terrorize) persons, and has found the association of ecotage with terrorism to rest upon a mistaken conception of the specific offense that terrorism entails. A more ambitious defense (and one that the remainder of this paper shall attempt) would hold not only that ecotage must be categorically distinguished from terrorism, but also that its use might, in some cases, be justified.

Ecotage, as conceptually distinct from and less serious than terrorism, occupies an intermediate ethical space along a continuum of political tactics between terrorism (which is never justified) and civil disobedience (which may be in some cases unjustified, but is elsewhere defensible). Less serious acts of resistance (and so situated between civil disobedience and ecotage) include illegal but largely symbolic acts of vandalism (e.g., billboard modification through “subvertising”) or trespass (e.g., squatting in trees slated for extraction), as these primarily aim for social change through the mobilization of public support, while ecotage instead aims primarily at the profitability of acts taken to be ecologically destructive. In comparison with civil disobedience, ecotage is plainly a more serious and objectionable tactic to employ, given its negative and galvanizing effect upon public opinion, its heightened tendencies toward disorder and lower fidelity for law, and the dangers of both its abuse and unintended consequences. For this reason, the latter could never be defensible in cases where the former was also available.

However, one might posit a circumscribed range of cases in which ecotage might be defensible as a political tactic, provided that it is appropriately limited by ethical considerations. One might further speculate that, if circumstances ever justify

the resort to ecotage, then its application may, like civil disobedience, become a moral duty grounded in the obligation to remedy injustice.

John Rawls, for example, finds a positive duty to commit acts of civil disobedience in certain well-defined cases, grounded in the natural duty “to assist in the establishment of just arrangements when they do not exist.”⁹ Like ecotage, civil disobedience also involves a prima facie objectionable political tactic (creating civil unrest through targeted lawbreaking), but has gained broad acceptance as a legitimate vehicle of social change in serious cases of injustice in which lesser means of social change have been exhausted. To be sure, civil disobedience and ecotage share some common features but also differ in some important respects, and so the case for ecotage must begin with a consideration of the established case for civil disobedience. Insofar as the two tactics are relevantly similar, the justification for ecotage may rest upon similar ethical foundations as those for civil disobedience. Insofar as they are dissimilar, however, ecotage must either identify a unique justification for its application, or else remain (as popularly construed) a lesser offense than terrorism but a moral transgression nonetheless, however noble the goals of the perpetrator might otherwise be.

Terrorism is likewise an objectionable tactic for reasons discussed above, but its use in certain circumstances has nonetheless been defended by philosophers¹⁰ (although mistakenly so), with the primary objection to such arguments arising from their consequentialist justifications. Generally, defenders of all three tactics rely upon arguments from necessity, which suppose that all lesser avenues of recourse have already been exhausted, and that no preferable alternatives remain for avoiding an outcome that is significantly worse than the tactics employed to avoid it. Sanctioning evil means in the service of putatively defensible ends invokes a deservedly notorious history of means/ends rationalization, and any such claim must be met with a critical skepticism. The burden of proof ought to be placed upon the defender of ecotage (or civil disobedience, or terrorism) to demonstrate not only that all lesser means have already been exhausted, but also that the potentially avoided bad consequences (discounted by the tactic’s probability of success) compare favorably with the certain bad consequences that result from the use of the tactic itself. Such a test is beset with difficulties, not least of which is the uncertainty surrounding such predictions about future outcomes. Nonetheless, we might posit that, in principle, some otherwise objectionable tactics may be justified by the seriousness of the consequences to be avoided. Supposing otherwise disqualifies many historically vindicated extralegal means of dissent and resistance, and opens the door to forms of oppression that some of these tactics might otherwise discourage.

Of the three, only terrorism ought to be categorically prohibited as a legitimate tactic, regardless of the gravity of the outcome to be avoided. Although Walzer flirts with the notion that “supreme emergency” (e.g., the imminent destruction of an entire political community) may justify violation of the noncombatant immunity principle, he aptly rejects those arguments that seek to justify terrorism by necessity: “Those who make them, I think, have lost their grip on the historical past; they suffer from a malign forgetfulness, erasing all moral distinctions along with the men and women who painfully worked them out.”¹¹ Besides the historical argument that many of the worst atrocities in human history have relied upon similar claims, Walzer notes a crucial moral difference between terrorism and other tactics. Terrorism “breaks across moral limits beyond which no further limitation seems possible,” and as such can never successfully appeal to the sympathies of a larger community. By explicitly rejecting all moral limits on action, and seeking power solely through the spread of fear and intimidation, terrorism appeals to force alone and not to justice (even if based in valid complaints of injustice), and so is bound to be self-defeating as a form of grievance. Even in cases of brutal oppression and exploitation, a minimal reciprocity between parties must remain a prerequisite: one cannot recognize the validity of any claim of injustice that is premised upon a willingness to abandon all pretence of justice.

Civil disobedience, however, is another matter. In his “Letter from Birmingham Jail,” Martin Luther King Jr. defends civil disobedience through a version of the argument from necessity, claiming that “the city’s white power structure left the Negro community with little alternative.”¹² Recognizing the prima facie case against causing social unrest, King sets two crucial limits upon the application of the targeted lawbreaking of civil disobedience that provide useful contrast with ecotage: first, that it must demonstrate fidelity to law while calling attention to a particular injustice (hence the willingness of protestors to accept legal punishment), and second, that it is premised upon the priority of good faith negotiation, in that efforts at negotiation should first be made, and that the targeted disobedience has as its goal the return to negotiations. He writes, Nonviolent direct action seeks to create such a crisis and foster such tension that a community which has constantly refused to negotiate is forced to confront the issue. It seeks to dramatize the issue so that it can no longer be ignored.

Those engaged in civil disobedience, that is, may resort to an otherwise objectionable tactic (i.e., targeted lawbreaking) only in cases of serious injustice and after sincere efforts at social change through conventional legal and political channels

fail (the South, he writes, has “been bogged down in a tragic effort to live in monologue rather than dialogue”). Indeed, nonviolent direct action is itself situated between normal politics (the preferred tactic, ceteris paribus) and the “frightening racial nightmare” of Black Nationalism, to which King’s movement is offered as the preferable alternative.

The primary tension in King’s advocacy of civil disobedience as a tactic for the civil rights struggle is instructive for evaluating its structural similarities and disparities in comparison with ecotage. King emphasizes that “the means we use must be as pure as the ends we seek” and that “it is wrong to use immoral means to attain moral ends,” but nonetheless ends up sanctioning targeted lawbreaking on grounds that “it is just as wrong, or perhaps even more so, to use moral means to preserve immoral ends.” The problem, in other words, lies in weighing two distinct moral offenses, and endorsing one if a necessary condition for avoiding the other. This claim is based on a familiar judgment about the obligations of citizenship: persons have a duty to follow just laws, but to oppose unjust ones. Lawbreaking is not always wrong, and may be permitted (given appropriate constraints) when disobedience aims to remedy injustice and when it stands a reasonable chance of successfully doing so. Insofar as following unjust laws (for example, the Jim Crow segregationist statutes of the kind that King opposed) perpetuates injustice, person are not only negatively excused from following those laws, but also positively obligated to violate them (in a public way, and accepting the legal consequences that follow).

Since the established case for civil disobedience rests largely upon its consequences (where the remedy to serious injustice outweighs the otherwise objectionable lawbreaking), and since Walzer’s rejection of the arguments for terrorism depends upon similar considerations (where, by contrast, terrorism is assumed to be ineffective in advancing its putative aims), one must consider ecotage as political strategy in any defense of the tactic. Rawls, for example, suggests that civil disobedience may only be “wide or prudent” in cases where it is reasonably likely to be effective in its desired aim, and not when it “serves to provoke the harsh retaliation of the majority.”¹³ In either a society without an adequate sense of justice (so that the appeals of civilly disobedient acts fall upon deaf ears) or one without a reasonably responsive democratic government (so that a remedy to injustice is unavailable through an appeal to the sympathies of a larger political community), civil disobedience (because wrong prima facie) is not recommended (as a matter of “practical considerations” rather than principle for Rawls). He further cautions that a limited public capacity for considering the grievances of protestors entails an “upper limit” on the quantity of effective civilly disobedient campaigns at any given time, reserving justification only for the most serious cases of injustice at a given time.

Whereas the nonviolent approach of civil disobedience makes for an effective appeal to society’s sense of justice, the violent approach of terrorism fails. Presumably, the distinction between tactics is separate from that between causes that they may aim to advance, so the lack of public sympathy for causes linked to terrorist acts owes to the outright rejection of ethical limits in their indiscriminate targeting of innocent persons, and not to the associated causes themselves. In effectively declaring war upon a community (as terrorism does), the opportunities for sympathy from and reciprocity with that community are negated, and the appeal rests entirely upon fear rather than justice. Civil disobedience, by contrast, appeals not to fear but to the public moral outrage at a particular injustice. Though ecotage (like terrorism) endorses violence, it does so (unlike terrorism) within circumscribed ethical limits. Can it, then, appeal to the sense of justice of a political community (and so mobilize democratic pressure for change), or does it (as Walzer suggests of terrorism) appeal to force alone, and not to justice? Does a defense of ecotage depend upon its effectiveness as political strategy, depending in turn upon its ability to sympathetically appeal to large numbers of people?

Ecotage as strategy for popular political mobilization may be effective in either of two ways. Like civil disobedience, it may be designed to appeal directly to the sense of justice of a larger political community, which may in turn pressure lawmakers to remedy some serious injustice. Though defenders of the tactic deny that such acts are designed to influence public opinion (insisting instead that they merely aim to make ecological destruction more expensive), many such acts contain elements of political theater that seem explicitly designed to appeal to a wider  audience. Their effectiveness in this regard, however, is another matter. Though a small number of eco-radicals may be stirred to action by ELF acts of ecotage, these are unlikely by themselves to make for successful political strategy, as potential allies among mainstream environmentalists may be repelled by the lawlessness of ecotage (viewing ELF action as bombastic and counterproductive, even if they are sympathetic to ELF goals), and those not already sympathetic to the green agenda are unlikely to be persuaded to sign onto it by what are certain to  be perceived as nothing short of criminal acts (as they have been legally rendered by majoritarian political institutions).

Media coverage of successful attacks against organizations believed by more moderate environmentalists to be major offenders (timber companies, Hummer dealerships) draws public attention to such causes (publicity that is facilitated by the ELF claiming responsibility for such acts), though this publicity can only effectively mobilize a wider population if it endorses the group’s goals and is not repulsed by its tactics. Whether such publicity outweighs the inevitable backlash against the mainstream environmental movement by members of the public outraged by ELF actions is another question, but as a political strategy this comprises one possible (though dubious) avenue of efficacy.

The other strategy relies upon this general public outrage against the audacity of ELF actions, but uses this off-putting radicalism to the advantage of mainstream environmental organizations, which appear more reasonable as a result of ELF actions. King’s positioning of the SCLC as a more moderate alternative to the Nation of Islam offers a parallel from the civil rights movement for such a “good cop, bad cop” strategy. Working in concert with more moderate groups (regardless of whether or not they do so with the knowledge or approval of more centrist groups), those on the ideological extremes can have the effect of moving the median in the direction of those extremes (providing a power-balancing disincentive against the noncooperation of ecological offenders during negotiations), and political history is replete with successful campaigns to manipulate the center in exactly such a manner. In his defense of ecotage, Foreman appears to acknowledge such strategic considerations: “The ELF does not engage in more traditional tactics simply because they have been proven not to work, especially on their own.”¹⁴ Here, tactics closer to the mainstream are not rejected out of principle, nor because they are demonstrably ineffective, but because they don’t work “on their own,” suggesting at least some conscious effort to employ this strategy even while denying that ecotage aims to influence either general public opinion or the willingness of opposition forces to bargain with more mainstream environmental groups. Either of these two strategies for appealing to a wider public, of course, may work in tandem with the explicitly acknowledged ELF strategy of raising the costs of doing ecologically destructive business, though the first appears often to be counterproductive and the second entails a morally relevant difference from the established case for civil disobedience, and suggests a further objection insofar as (to be explored in more detail below) it violates the obligation to engage in good faith negotiations before resorting to prima facie objectionable extralegal tactics, using the latter only in order to return to the former.

At this point, several dissimilarities between nonviolent civil disobedience and ecotage suggest that the two tactics may too disanalogous to rest upon the same moral foundations. Both employ direct action through targeted defiance of laws, practices, or institutions taken to be unjust, and see these actions as both necessary given the failure of good faith negotiations and potentially effective in educating the public and mobilizing political support for social change. Civil disobedience, however, is conducted in the light of day by protestors who are willing to bear legal responsibility for their actions (indeed, this is seen as essential for reopening closed negotiations), while ecotage is typically committed under the cover of darkness, figuratively if not literally, as individual activists aim to avoid detection while groups like the ELF claim responsibility. Since accepting responsibility for one’s defiant acts is assumed to be an essential condition of demonstrating fidelity to the system of laws (which is itself assumed to be a necessary condition for effective political strategy), ecotage represents a more significant departure from normal politics than does civil disobedience. The anonymity of the saboteur may likewise work against the publicity strategy of civil disobedience, which relies for its sympathy-generating power upon media coverage of nonviolent protestors being badly treated by police, or otherwise by putting a human face upon an injustice. As such, the defense of ecotage may not be able to rest upon an extension of the established case for civil disobedience. Whether this difference amounts to one in kind or merely in degree remains a central question.

IS THERE AN ETHICS OF ECOTAGE?

The aim of civil disobedience, as Rawls notes, is a rhetorical one that operates through the persuasion and mobilization of a political community; one intends “to address the sense of justice of the majority and to serve fair notice that in one’s sincere and considered opinion the conditions of free cooperation are being violated.”¹⁵ As King and Rawls both maintain, civil disobedience does not accomplish social change by itself, but instead forces deliberation or thrusts a previously ignored issue onto the public agenda. Chances of successful change depend upon the consonance between the sense of justice of protestors and of the larger community; appealing to a larger community that did not share the protestor’s moral outrage would accomplish little beyond short-term disruption. In this sense, civil disobedience serves as a publicity check against injustice, and hence “helps to maintain and strengthen just institutions.”¹⁶ Ecotage does not appear to share this causal process, even if drawing public attention to ecologically destructive practices is occasionally an ancillary effect. The intended primary audience of ELF actions, unlike the direct action of environmental groups like Greenpeace that engage in political theater, is not the mass public but rather the polluter or developer that is responsible for some ongoing act of ecological destruction. The sabotage is not retaliation for some past offense, but an effort to make certain present and future acts more expensive, and hence to

discourage them. Saboteurs do not aim to intimidate through force or threats of violence against persons, but rather (according to ELF literature, at least) seek change through the manipulation of the economic incentives surrounding ecologically destructive activities. Whether or not the mass public is sympathetic to ecotage as a tactic affects its efficacy as a political strategy, but its express aims lie not in mobilizing the mass public so much as manipulating private balance sheets. Because ecotage is not primarily a rhetorical act, it cannot serve the same watchdog role as is provided through civil disobedience. Likewise, the public’s sense of

justice cannot serve as a check upon ecotage as it does with civil disobedience (chastening protestors with silence when their complaints stray too far from public sympathies), since moral dissonance between protestors and the mass public is largely irrelevant to the success of the former but is fatal to the latter.

Because civil disobedience is designed to appeal to the public’s sense of justice, Rawls specifies that civil disobedience must be committed in public, which means that “it is engaged in openly with fair notice; it is not covert or secretive.” This publicity requirement is a central justification for the emphasis upon nonviolence, since the act is a form of address, and acts which injure others or “any interference with the civil liberties of others tends to obscure the civilly disobedient quality of one’s act.”¹⁷ The public nature of civil disobedience also ensures that protests remain parts of ongoing democratic deliberation about justice, which can

thereby be checked by standards of justice latent in public culture. Ecotage, by contrast, need not be concerned with these publicity requirements, since it neither appeals primarily to a larger sense of justice nor depends upon one for its success.

The facts that persons engaged in ecotage seek to avoid legal responsibility for their acts and that ecotage may entail violence against property (a serious offense, but a categorically different one from violence against persons) are largely explained by these structural differences. While civil disobedience attempts to persuade, and so must avoid acts which alienate its intended audience, ecotage instead aims at the balance sheet of what its perpetrators take to be an offender (or, in some cases, to physically stop ongoing acts of ecological destruction), and intentionally draw the ire of their audience.

Supposing that ecotage be treated as a more serious prima facie offense than civil disobedience – and thus that the circumstances in which the former may be justified be more restrictive than those for the latter – is a version of the “sliding scale” argument in jus in bello.¹⁸ Rawls invokes something like it in his discussion of the “militant action and obstruction” (which, like ecotage, he treats as more

objectionable than civil disobedience, even if he does allow for its possible justification) against which he seeks to distinguish civil disobedience:

The militant, for example, is much more deeply opposed to the existing political system.

He does not accept it as one which is nearly just or reasonably so; he believes either that it departs widely from its professed principles or that it pursues a mistaken conception of justice altogether. While his action is conscientious in its own terms, he does not appeal to the sense of justice of the majority (or those having effective political power); since he thinks that their sense of justice is erroneous, or else without effect.¹⁹

The militant, he goes on to note, does not take legal responsibility for his act, and so disavows the fidelity to law taken to be essential for civil disobedience. Although he suggests that “sometimes if the appeal fails in its purpose, forceful resistance may later be entertained” and that “in certain circumstances militant action and other kinds of resistance are surely justified,”²⁰ Rawls dissociates his defense of civil disobedience from these more objectionable forms of resistance, which he sets aside without further ethical examination.

Ecotage is neither civil disobedience, with its demonstrated fidelity to law and targeted legal anomaly in an otherwise just world, nor militant uprising, with its wholesale rejection of the mores of the community. Indeed, despite the expressed sympathy for Luddites found throughout Foreman’s work and in its inspiration, Edward Abbey’s The Monkey Wrench Gang, neither describes monkey wrenchers as violent anarchists bent on bringing down the industrial order. Foreman, for example, insists that ecotage is “not revolutionary” and is “not major industrial sabotage” – its aims and acts are narrowly confined to specific offenses, and it

does not aim “to overthrow any social, political, or economic system.”²¹ Whereas the militant that Rawls describes disavows any commitment to public order or the rule of law, the practitioner of ecotage that Foreman proposes observes a set of strict ethical limits upon allowable action, and targets their actions specifically to a narrow range of offensive practices rather than to an entire political or legal system. As such, ecotage would seem to occupy a space closer to civil disobedience than to militant action, given its relative restraint and commitment to principled limits on action.

As is the case with civil disobedience theory, several of the limits attached to ecotage serve both ethical and strategic considerations. Following the requirement of good faith negotiation prior to direct action in order to make lawbreaking a last resort (prior to more revolutionary change, that is), Foreman urges that ecotage not be used while nonviolent direct action is taking place, or during negotiations. Not only might ecotage bring negative publicity to a particular environmental battle, but it also violates the trust that is essential to good faith negotiation.

Here, Foreman’s own endorsement of the use of ecotage as a strategic device to manipulate the political center and encourage relevant policy makers to negotiate with the mainstream groups that appear more reasonable as a consequence of ELF radicalism can be seen as a violation of the good faith that is necessary for any effective negotiations, however effective that may be as political strategy. Ethical considerations require that it be reserved for cases in which less objectionable tactics have already failed (and negotiations are no longer ongoing), and not merely that it not be used concurrently with them. Given Foreman’s occasional emphasis upon strategy rather than principle (as noted above), this additional restriction becomes critical. Ecotage should never be used before both legal and nonviolent extralegal tactics have been exhausted not only for the practical reason that such tactics undermine ongoing negotiations and alienate political constituencies rather than cultivate them as potential forces of change, but also because a more

objectionable tactic can never be ethically justified if a lesser one will do. The emphasis within civil disobedience theory upon nonviolence likewise serves both ethical and strategic purposes, and so is instructive for promoting the persuasive efficacy of ecotage, which also risks alienating persons who are otherwise sympathetic to its aims but repulsed by its placing persons at risk. Though ecotage cannot renounce violence against inanimate objects, a central ethical constraint upon its use must be a principle of discrimination that guards against exposing persons to risk of harm. The evolution of the Earth First! tactic of tree spiking illustrates how such a principle may be operationalized in practice. Early acts of tree spiking involved driving metal or ceramic (which elude metal detectors) spikes into the trunks of trees slated for harvest; a practice which injured sev eral loggers when their chainsaws hit the spikes, bringing immense negative publicity (and the first “eco-terrorism” laws)²² upon the group and the practice for its apparent indifference to human welfare. One faction of Earth First! (led by Judi Bari) disavowed the practice entirely, while another (led by Foreman) urged that spikes be driven high enough so that only sawmill blades and not chainsaws are threatened by them, suggesting further that spiking be appropriate only for “large timber sales where the trees are destined for a corporate, rather than a small, family-oriented mill,” as the former have protective shields that prevent injury to mill workers when sawmill blades are shattered by spikes, and since the latter “are seldom a major threat to wilderness.”²³ While this concern should have been exercised at the outset, the changing practices nonetheless reflect one manner of insuring against morally repugnant and strategically self-defeating actions. As an additional safeguard, the broader publicity requirement in civil disobedience might be applied in a more limited way to ecotage by requiring not that ecoteurs themselves act in the open (as in civil disobedience) but rather that their actions be transparent to those who might otherwise be harmed by them. Where an action might place a person at risk of injury, those risks must be sufficiently publicized in order that they may readily be avoided.²⁴ While marking all and only those trees which have been spiked may undermine the efficacy of the practice (as timber operations could simply harvest all unmarked trees), creative modifications of the practice (for example, marking all mature trees in some stand in an ecologically and aesthetically nondamaging but obvious way whether or not spiked) may be able to adequately protect persons (thereby maintaining adherence to principle and avoiding bad publicity) while maintaining the tactic’s deterrent value.

IS ECOTAGE EVER JUSTIFIED?

Under what circumstances might a resort to ecotage be warranted? If its use is ever to be justified, a necessary condition must be that all lesser tactics have been exhausted, and that nothing less than ecotage might avert a serious wrong. Rawls aptly limits justified civil disobedience to “the special case of a nearly just society” as opposed to cases of more pervasive injustice or in societies which are not well ordered, since only in the former might an injustice be remedied through the rhetorical force of direct action as an appeal to the sense of justice of a political community. Similarly, one might posit that ecotage (or “other kinds of dissent or

resistance”) – insofar as it is less likely to appeal to the sympathies of a larger community than is civil disobedience, and is therefore unlikely to be effective in mobilizing popular support for some cause where civil disobedience has already failed – is appropriate only in societies where serious injustices are more broadly tolerated, where political processes are unresponsive to public opinion, or where rhetorical appeals are otherwise unlikely to produce positive effects. Consider, for example, the following cases in which activists turn to ecotage as a tactic of resistance:

Case 1. A “cut and run” logging operation is illegally harvesting rare and valuable old growth timber from a protected area on public lands. State officials, although in full knowledge of these activities, refuse to take adequate steps to halt them or to prosecute the offenders, in part because of an institutionalized sympathy with the timber industry and an ideological hostility to the environmental protection laws that now prohibit the state from selling this timber. Opponents of this illegal logging have attempted to compel the state to enforce its own laws through lawsuits, and to protect the forests directly through nonviolent action (blocking

roads, encouraging boycotts of illegal wood products), but to no avail. Finally, opponents begin driving metal spikes into the “protected” trees – which destroy sawmill blades if the trees are illegally harvested but do not harm the trees themselves – in an effort to dissuade these operations by increasing their costs.

Case 2. By law, large parcels of “untrammeled” public lands (i.e., those without roads or other signs of human habitation) are eligible for inclusion within a protected national wilderness system. Inventories of suitable land have been controversial, because wilderness designations (which must be approved by the legislature) permanently protect parcels of land from extractive or other ecologically damaging uses. The legislature has for some time refused to designate some suitable lands as wilderness, and so they remain unprotected. In order to permanently prevent these lands from being added to the wilderness system, anti-environmental “property rights” groups are building illegal roads across them. The relevant state officials ignore these acts, since they share an interest in opening these lands for development, and hence in the budget-enhancing sales of extraction permits from them. Private citizens have attempted to halt these illegal road-building projects nonviolently, but to no avail. In order to halt one such operation, opponents sabotage a group of bulldozers and road graders by draining their oil and pouring sugar in their gas tanks.

Case 3. Due to a loophole in automobile fuel efficiency standards, vehicles weighing over three tons were left exempt from regulations designed to reduce gasoline consumption and its deleterious ecological consequences. Though originally an exemption intended only for a few heavy work trucks, the increasing popularity of large SUVs for regular transportation led several manufacturers to intentionally design vehicles heavy enough to gain this exemption (necessary given their fuel inefficiency) and one company (“Bummer”) to specialize in such large and ecologically destructive vehicles. Various groups urge legislators to

close this loophole (which undermines the aims of the regulations), but to no avail, and public relations campaigns by environmental groups against the purchase of such vehicles (including a protestor chaining herself to one in order to draw attention to their harmful effects) are similarly unsuccessful. Given an unwillingness of policy makers to amend existing regulations in order to bring such vehicles under fuel efficiency standards, and in order to counter a highly effective marketing campaign for the SUVs, a small group of activists sets fire to a Bummer dealership, vandalizing and spray painting “I [heart] pollution” on

several of the vehicles.

The first two of these cases have several instructive features in common, which can instructively be contrasted with the third case. To simplify, they both involve acts that are both illegal and (arguably) unjust. The more difficult third case (representative of a category of grievance which is far more vulnerable to abuse) targets an act (selling or driving large and fuel-inefficient SUVs) that is legal but arguably unjust (or at least highly damaging), but fails to meet the necessary conditions for a justified resort to ecotage (and shall be discussed as such further below). In all three cases, the state is complicit in the acts in question, and so standard legal avenues of appeal are unlikely to be effective. Given that the democratic responsiveness of political institutions is assumed to be a prerequisite for the use of rhetorical tactics like civil disobedience, and since the institutions are in these three cases unresponsive to political and legal pressure, one might surmise that further publicity of the offenses in question will fail to move the relevant actors toward remedial action. Finally, all three cases involve failed attempts at both legal and less offensive extralegal oppositional tactics, and in the first two cases (though not the third) the resort to ecotage is taken only as a last resort and in cases of clear emergency, where further delay would likely lead to long-term and irreversible damage.

The above cases suggest a set of necessary conditions for the application of ecotage as a tactic of political resistance: (1) some act is being undertaken which is contrary to both law and justice; (2) state officials charged with enforcing relevant laws are unwilling or unable to do so; (3) serious damage is imminent and, once complete, will be durable and irreversible; (4) legal means were attempted and proved unsuccessful; and (5) appeals to the sense of justice of the community have either already failed or would be frustrated by the unresponsive policy making or enforcement processes. They suggest also (especially in conditions 1 and 3, above) why the third case presents neither an adequately serious, nor unique, nor immanent threat to justify the acts described (which are equally unlikely to deter the manufacture and purchase of such vehicles as well as the passage of relevant regulatory legislation). Following the civil disobedience literature, one might further specify that damage be narrowly targeted to the offensive inanimate object in question, that the economic damage inflicted be proportional to the offense in question, and that any sabotage must inflict the least damage necessary in order to avoid the bad outcome. Under no circumstances (whether intentional or as the

result of inadequate care) should persons be physically harmed or subjected to undue risk, either directly or indirectly.

Taken together, do the above constitute sufficient conditions for justified ecotage? Ruled out would be cases that are not narrowly tailored to an identifiable offense, such as case 3’s protest of the state and auto industry’s indifference to fuel economy, or the burning of a timber company office as a general protest against the industry’s unsustainable logging practices. Likewise excluded would be ecotage against acts which may be environmentally destructive but which are not obviously unjust, such as the arson of luxury homes in sprawling subdivisions or the vandalism of property carrying the logo of a particularly anti-environmental

corporation. Targeting research facilities that develop genetically modified crops would likewise be prohibited, on the grounds that technologies in development do not yet pose an imminent threat, and so cannot justify the more aggressive and immediate response of ecotage. Taken together, that is, the above conditions may constitute both necessary and sufficient conditions for a resort to ecotage, at least if any circumstances warrant such acts.

CONCLUSION

Supposing that ecotage may be justified in at least a narrow range of cases, ethical limits similar to those from jus in bello constrain both the acts themselves and the circumstances in which they may be undertaken. Several limits have been suggested above. Four final remarks underscore the need to recognize principled restraints on the application of any prima facie objectionable political tactics, including ecotage.

First, ecotage must be understood as an act that must be reserved for extraordinary circumstances and then narrowly targeted to the exigencies of specific cases. It is not, as defended here, militant resistance or insurrectionist in nature. Foreman comes perilously close to undermining his own case for ecotage when he describes it as a kind of self-defense, urging that “it is aimed at keeping industrial civilization out of natural areas and causing industry’s retreat from areas that should be wild” and that “it is defensive in that it is used to prevent destructive development in wild places and in seminatural areas next to cities.”²⁵ While the

image of an environmental militia in defense of the earth may stir the passions of potential followers, it also risks the blurring of the above ethical limits suggested for acts of ecotage. If ecotage is to be sufficiently disciplined to observe these limits, seeking to alter economic incentives that are presently unjustly skewed toward ecological destruction but not to inflict gratuitous damage, then the rhetoric of defensive warfare is unhelpful. Rhetoric such as this may motivate the already converted, but risks alienating potential allies and encouraging the transgression of the necessary moral limits set upon acts of ecotage.

Second, the risks associated with ecotage as political strategy are immense, and must therefore be kept in mind throughout this analysis. It remains unclear that ELF actions have thus far had any positive effects on public opinion, nor have they advanced the agenda of mainstream environmental groups (moderate alternatives to ELF radicalism) in any obvious ways. Though they’ve inflicted in excess of $100 million in damage (primarily through arson), these costs have been borne primarily by insurance companies rather than agents of environmental destruction, giving rise to justified skepticism that ELF actions have been effective in any of their possible avenues of social or political change. On the other hand, the lawlessness of ecotage risks alienating mainstream public opinion for the very reason that Walzer identifies as the failure of terrorism and both King and Rawls identify as the strength of civil disobedience: it fails to make its case in a straightforward and public way, and it fails to accord adequate respect to the system of law and justice toward which it directs its action. This downside risk is a serious one, especially in light of the lack of a corresponding upside to ecotage, and activists must remain mindful of this potential for a backlash of public opinion against the environmental movement if they sincerely desire to bring about the requisite changes to achieve a more sustainable society.

Third, and related to the risk of a backlash of opinion, ecotage presents the risk of violating its own principles, either by inadvertently causing harm to persons or in appearing to sanction violence such that the strategy could be hijacked by less principled cohorts. Historically, clandestine groups that employ limited violence have experienced difficulty in maintaining their principled opposition to the expansion of that violence, and have as a consequence crossed the lines separating the defensible from the criminal. In that ecotage eschews the publicity condition requisite for civil disobedience, it forgoes the check against wielding the tactic

without adequate grievance in serious injustice that is provided by the process of public deliberation of which civil disobedience remains a component. It therefore risks violation of many of the ethical limits elucidated above: refraining from harming persons, targeting only extraordinary offenders in clear cases of injustice where serious damage is imminent and potentially irreversible, narrowly tailoring its attacks to particularly destructive equipment, and resorting to ecotage only when all lesser means have been exhausted. One might minimize this risk by requiring that acts of ecotage be preceded by careful deliberative processes

designed to replicate the functions of the failed democratic institutions whose authority is being challenged through such extralegal acts, but the prospects of effective deliberation in clandestine groups like the ELF are, at best, limited. Even if justifiable cases for ecotage may be articulated in theory, one must worry about the effect of its principled limits in practice.

Finally, claims of injustice surrounding acts that are ecologically destructive must be met with the proper critical scrutiny, and the burden of proof must be placed on those seeking remedial action through ecotage, but such claims ought not to be dismissed out of hand (as, for example, through the misleading moniker eco-terrorism). Present threats to the integrity of the biosphere are multifarious and pervasive, and the radical environmental movement was born of a frustration with the slow pace of remedial change accomplished through mainstream politics. It must be remembered that, as King notes in his famous letter, “law and order

exist for the purpose of establishing justice, and that when they fail to do this they become dangerously structured dams that block the flow of social progress.”²⁶ Likewise, as Rawls notes, a preference for order and stability cannot rule out efforts to rectify injustice categorically, for “if justified civil disobedience seems to threaten civic concord, the responsibility falls not upon those who protest but upon those whose abuse of authority and power justifies such opposition.”²⁷ One may have an obligation to first pursue social change within the confines of mainstream politics and good faith negotiation, and then through civil disobedience,

but ruling out ecotage categorically would, like foreswearing nonviolent direct action, be in some cases excluding a defensible avenue of social change.

NOTES

1. See, for example, Eric Lichtblau, “FBI Scrutinizes Antiwar Rallies,” New York Times, online edition, November 23, 2003, http://www.nytimes.com. The story documents the monitoring of antiwar demonstrators as part of the FBI’s counterterrorism efforts.

2. Earth Liberation Front, “Frequently Asked Questions about the Earth Liberation Front (ELF),” North American ELF Press Office, 2001, http://www.earthliberationfront.com, 27.

3. Ibid., 31.

4. Noam Chomsky, “Terror and Just Response,” in Terrorism and International Justice,ed. James Sterba (New York: Oxford University Press, 2003), 69.

5. Michael Walzer, Just and Unjust Wars (New York: Basic Books, 1977), 197-206.

6. U.S. Code, sec. 2332b, title 18.

7. U.S. Code, sec. 844i, title 18.

8. Dave Foreman, “Strategic Monkeywrenching,” in Ecodefense: A Field Guide toMonkeywrenching, 3rd ed., ed. Dave Foreman and Bill Haywood (Chico, Calif.: Abbzug Press, 1993), 9.

9. John Rawls, A Theory of Justice (Cambridge, Mass.: Belknap, 1971), 334.

10. See, for example, Jean-Paul Sartre’s preface to Franz Fanon’s The Wretched of the Earth, trans. Constance Farrington (New York: Grove, 1986), 7-31, in which Sartre defends FLN (National Liberation Front, or Front de Libération Nationale) terrorism in Algeria through the argument from necessity. For a critical reply, see Walzer, Just and Unjust Wars, 204-6.

11. Walzer, Just and Unjust Wars, 204.

12. Martin Luther King Jr., “Letter from Birmingham Jail,” in Martin Luther King Jr., Why We Can’t Wait (New York: Harper & Row, 1964), 77-99.

13. Rawls, A Theory of Justice, 376.

14. Earth Liberation Front, “Frequently Asked Questions,” 20.

15. Rawls, A Theory of Justice, 382-83.

16. Ibid., 383.

17. Ibid., 366.

18. See, for example, Walzer, Just and Unjust Wars, 229-32.

19. Rawls, A Theory of Justice, 367.

20. Ibid., 368.

21. Foreman and Haywood, Ecodefense, 10.

22. Anti-spiking legislation was added as a rider to the Anti-Drug Abuse Act of 1988 in a subsection entitled “Hazardous or Injurious Devices on Federal Lands” that prohibits “tree spiking devices including spikes, nails, or other objects hammered, driven, fastened, or otherwise placed into or on any timber” (U.S. Code, sec. 1864, title 18).

23. Foreman and Haywood, Ecodefense, 19.

24. Foreman (in Ecodefense) urges that “anyone spiking trees has a moral obligation to notify the ‘proper authorities’ that a particular area contains spiked trees and that it would be hazardous to cut those trees” (31), and that the goal is to raise the costs of timber sales and thus to provide a “long term deterrent” against further incursions into federally managed wilderness. To this publicity requirement, an additional marker on each spiked tree would provide an additional safeguard against injury.

25. Dave Foreman, Confessions of an Eco-Warrior (New York: Harmony Books, 1991), 118.

26. King, “Letter from Birmingham Jail,” 88.

27. Rawls, A Theory of Justice, 390-91.

Steve Vanderheiden (svanderh@d.umn.edu) is an assistant professor of philosophy and political science at the University of Minnesota Duluth. His research has been primarily concerned with political and philosophical issues in environmental problems and movements, and he is currently working on a book-length treatment of such issues in problems of and responses to climate change.

 Eco-terrorism or Justified Resistance? Radical Environmentalism and the “War on Terror”

 STEVE VANDERHEIDEN

POLITICS & SOCIETY, Vol. 33 No. 3, September 2005 425-447

DOI: 10.1177/0032329205278462

Радикальные экологические группы, занимающиеся экотажем – или экономическим саботажем неодушевленных объектов, которые, как считается, способствуют разрушению окружающей среды, – были признаны главной внутренней террористической угрозой в «войне с террором» после 11 сентября. В данной статье рассматривается вопрос о расширении традиционного определения терроризма, чтобы включить в него не только нападения на некомбатантов, но и на неодушевленные объекты, а также анализируются моральные ограничения, предлагаемые сторонниками экотажа. Отвергая ошибочную связь между подлинными актами терроризма и экотажем, в статье рассматриваются надлежащие моральные ограничения на экотаж на основе анализа теории справедливой войны и ненасильственного гражданского неповиновения.

Ключевые слова: экотаж; экотерроризм; радикальный экологизм; гражданское неповиновение; теория справедливой войны.

В атмосфере политического оппортунизма, которая характеризует нынешнюю «войны с терроризмом», язык и риторика терроризма используются против лиц и групп, которые противостоят укоренившимся политическим и экономическим силам, включая не только настоящих террористов, но и легитимные антивоенные, антиглобалистские и экологические группы.¹ Описание кого-либо как «террориста» служит явно риторической цели в современном дискурсе, хотя сам язык и образы, которые вызывает этот термин, затрудняют его рациональный анализ: они подразумевают моральное обоснование их агрессивного преследования и судебного преследования, не ограниченного обычными ограничениями, установленными для военных или правоохранительных действий. «Террорист» отказывается соблюдать какие-либо моральные или правовые ограничения, запрещающие причинять вред другим, и, следовательно, «война с террором» также должна быть освобождена от любых таких ограничений (так гласит аргументация).

Недавние антитеррористические законы США значительно ограничили гражданские свободы, так что простое подозрение в терроризме стало достаточным основанием для инвазивного наблюдения и даже бессрочного содержания под стражей, создав мощные и потенциально злоупотребительные инструменты для подавления инакомыслия. В нынешнюю широко определённую «сеть» против «терроризма» входит (наряду с преследованием реальных террористов) политически мотивированная клеветническая кампания со стороны правящих режимов против различных врагов, как иностранных, так и внутренних.

В недавних публичных дискуссиях вокруг этого понятия упущены несколько важных различий, которые могли бы восстановить некоторую степень доверия к кампании против серьезного морального  реступления, отделив ее от других действий, с которыми она была ошибочно (а иногда и неискренне) связана. Необходимо срочно разработать процесс отделения истинных обвинений в терроризме от ложных, чтобы нынешняя «война с террором» могла эффективно использовать свои значительные ресурсы, а также чтобы это понятие использовалось в единообразном смысле для определения конкретного вида морального преступления. Один из типичных примеров подчеркивает необходимость концептуального прояснения и иллюстрирует различия между подлинным терроризмом и менее предосудительными политическими тактиками, с которыми его несправедливо смешивают: несмотря на недавнее появление нескольких социальных движений, совершающих убийства, которые представляют собой подлинные случаи внутреннего терроризма, ФБР в 2001 году назвало Фронт освобождения Земли (ELF) – организацию, которая уничтожает имущество, но не применяет насилие по отношению к людям – ведущей внутренней террористической угрозой страны.

Что же сделала ELF, чтобы заслужить такую дурную славу? Группа образовалась в 1992 году как отделение Earth First!, когда некоторые ее члены пришли к убеждению, что первоначальная радикальная экологическая группа становится слишком мейнстримной. Возможно, самой известной акцией группы стало поджог в 1998 году строящегося горнолыжного курорта в Вейле, в результате которого поджигатели нанесли ущерб на сумму от 12 до 26 миллионов долларов проекту расширения горнолыжного курорта, который, по утверждению группы, посягал на критически важную среду обитания канадской рыси. За последние пять лет группа взяла на себя ответственность за нападения на объекты, связанные с разрастанием городов, загрязнением воздуха, испытаниями на животных, генной инженерией и вырубкой лесов на государственных землях, и нанесла ущерб, оцениваемый в 100 миллионов долларов.

Хотя ущерб, нанесенный имуществу в результате действий ELF, является значительным, в разделе «Часто задаваемые вопросы» на веб-сайте группы отмечается, что «за всю историю ELF на международном уровне никто не пострадал в результате действий группы, и это не случайно».² В руководящих принципах подчеркивается, что необходимо принимать все необходимые меры предосторожности для защиты жизни во время групповых действий, и что цель атак на имущество заключается в нанесении целенаправленного экономического ущерба нарушителям экологических норм, чтобы «лишить их мотивации для уничтожения Земли и всей жизни на ней». Отвергая ярлык «экотеррористы» (предпочитая экономический саботаж или экотаж) в качестве описательного ярлыка для тактики группы, они предполагают, что агрессивная кампания ФБР против ELF в сочетании с чередой недавних государственных и муниципальных законов об «экотерроризме» «являются явным признаком того, что власти считают ELF реальной угрозой западного образа жизни и идее прибыли и торговли любой ценой».³

Хотя ELF была охарактеризована этими властями как террористическая организация (что дает право преследовать активистов без ограничений, налагаемых обычными гражданскими свободами), могут ли эти обвинения быть обоснованными? Следует ли радикальных экологов, совершающих акты экотажа – саботаж неодушевленных объектов (машин, зданий, заборов), способствующих разрушению экологии, – приравнивать (путем включения в общее определение терроризма) к социопатам, таким как Тимоти Маквей, которые считают убийство невинных людей «побочным ущербом» в идеологической войне? Согласно принципам теории справедливой войны, основное моральное нарушение терроризма заключается в несоблюдении различия между комбатантами и некомбатантами (известное как принцип дискриминации в jus in bello), а так называемые экотеррористы из ELF совершают преступления против собственности, но твердо придерживаются аналогичного принципа (хотя и не допускающего законных человеческие цели, а вместо этого проводят различие между людьми и неодушевленными объектами, которые они используют для разрушения окружающей среды). Имеет ли это различие значение? Более того, может ли экотаж (в той мере, в какой он концептуально отличается от фактического терроризма) когда-либо быть оправданным? На каких основаниях может быть построена такая защита?

В данной статье будут рассмотрены два основных вопроса при анализе этических проблем, связанных с экотажем. Во-первых, правильно ли классифицировать акты экотажа как разновидность или эквивалент актов терроризма? Является ли насилие в отношении неодушевленных предметов категорически схожим с насилием в отношении людей, так что и то, и другое можно законно охарактеризовать как намерение «терроризировать» какую-либо группу населения в политических целях? В той мере, в какой некоторые могут опасаться за целостность своей собственности, а также за свою личность перед лицом предполагаемых угроз, является ли вторичный вред экотерроризма (в который наносит в первую очередь ущерб имуществу, а не жизни) морально эквивалентен вторичному ущербу, причиняемому нападениями на людей? Во-вторых, поскольку экотаж может рассматриваться как промежуточный случай между терроризмом (который всегда является неправильным) и ненасильственным гражданским неповиновением (которое иногда оправдано), может ли экотаж когда-либо быть оправданным как тактика оправданного политического сопротивления? Если террорист для одного человека является борцом за свободу для другого (как часто утверждается), может ли экотаж быть оправдан не только как морально допустимый, но и (по крайней мере, в некоторых случаях) как морально необходимый?

РАСШИРЕНИЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕРРОРИЗМА С ЦЕЛЬЮ ВКЛЮЧЕНИЯ НЕЖИВЫХ ОБЪЕКТОВ

Является ли экотаж (то есть насилие над неодушевленными объектами, а не над людьми) подлинным проявлением терроризма? Если нет, то в чем заключается природа его морального преступления и как его можно сравнить с другими тактиками социальных перемен? Чтобы попытаться ответить на эти вопросы (и, таким образом, определить термин), необходимо сначала определить конкретное преступление, присущее террористическим актам. Терроризм обычно определяется как «преднамеренное применение насилия или угрозы насилия для достижения целей политического, религиозного или идеологического характера… посредством запугивания, принуждения или внушения страха».⁴ В рамках теории справедливой войны Майкл Уолцер определяет его конкретное преступление как отказ соблюдать традиционные ограничения jus in bello, особенно в отношении неприкосновенности некомбатантов.⁵ Соответственно, просто угроза насилия может составлять терроризм, если эта угроза достаточно ощутима и направлена на достижение этих общественных целей (в отличие от просто частной выгоды, из-за которой люди могут подвергаться аналогичному террору, но с другим моральным эффектом). Вопрос о том, следует ли считать фактическое или угрожаемое насилие в отношении собственности эквивалентным насилию или угрозе насилия в отношении людей, будет рассмотрен ниже, но здесь важно отметить, что уникальное преступление терроризма уникальное преступление заключается не в фактическом насилии (которое является явно неправильным по очевидным причинам, по крайней мере, когда оно направлено против людей), а в угрозе будущего насилия, которое не обязательно требует какого-либо первоначального акта насилия, чтобы вызвать характерный террор (хотя успешный террористический акт несомненно делает угрозу будущего насилия более ощутимой для целевого населения).

Кроме того, террористические акты имеют как первичную цель (тех, на кого фактически направлено насилие), так и вторичную (более широкое население, которому угрожает дальнейшее насилие, вызывая характерный террор), и уникальная неправомерность терроризма касается не первичной цели, а вторичной. В отсутствие угрозы дальнейшего насилия (если не будет выполнен ряд требований), террористический акт идентичен массовому убийству (или любому другому действию, составляющему первоначальный удар по первичной цели). Опять же, актуальным вопросом в этом исследовании будет то, может ли вторичная цель быть адекватно запугана, когда первичная цель включает в себя имущество, но не людей, а угрожаемое будущее нападение обещает соблюдение того же различия, и это будет обсуждаться ниже. Наконец, терроризм обычно понимается так, что те, кто является его целью, должны быть не только выбраны случайным образом (в смысле нацеливания на конкретный народ, но не на конкретных людей), но и быть невинными. В противном случае аналогичные действия против не невинных лиц (например, нападение на армии или колониальных угнетателей) представляют собой категорически отличные (и менее предосудительные) случаи и оправдывают их исключение из  традиционного определения. При отсутствии условия случайного выбора (как в случае целенаправленных убийств людей на основании некоторых критериев, которые исключают более широкие слои населения, таких как членство в правительстве), более широкие слои населения не могут быть надлежащим образом запуганы перспективой стать следующей жертвой террористической кампании. Хотя неправомерность террористических актов зависит от того, что их жертвы не заслуживают наносимого им (или угрожаемого им) вреда, их эффективность в запугивании более широких слоев населения зависит от условия случайности. Поскольку экотаж нацелен только на собственность конкретных правонарушителей (и, более того, на сами неодушевленные объекты, используемые в экологическом уничтожении), ему не хватает случайности настоящего терроризма. Не только сами люди не являются целью, но и (по крайней мере, в тех случаях, когда экотаж нацелен только на собственность чрезвычайных правонарушителей) обычные люди не должны бояться за свою собственность.

Таким образом, традиционно моральное преступление терроризма отражено в запрете на умышленное причинение вреда (или угрозу причинения вреда) невинным людям, содержащемся в стандартном принципе невредения, и наиболее ярко проявляется в принципе иммунитета некомбатантов в jus in bello (компонент, затрагивающий людей, более общего принципа дискриминации, который обязывает агентов уважать различие между военными и гражданскими целями) и его проявлении в международном праве (в первую очередь, в Женевских конвенциях), которые определяют и предоставляют правовые средства для борьбы с актами терроризма. Террористические акты, короче говоря, обычно рассматриваются как акты или угрозы незаконного убийства (где акты содержат неявные угрозы дальнейших таких актов) и поэтому (по крайней мере, по обыкновению) отличаются от актов насилия против людей. Поскольку вандализм является менее тяжким преступлением, чем убийство, угроза дальнейшего вандализма также должна быть менее тяжким преступлением, чем угроза будущего убийства, даже если люди могут быть запуганы (и, таким образом, незаконно принуждены) к тому или другому.

При определении действий ELF как «терроризма» возникает вопрос о том, должны ли реальные лица быть первичными или вторичными целями террористических атак, или же этот термин должен включать в себя все виды побуждений, которые могут незаконно принудить определенную целевую группу населения принять некоторые общественные требования. Даже если традиционное определение проводит грань между насилием (или угрозами насилия) в отношении людей и насилием в отношении неодушевленных предметов (как это и есть), это различие требует дальнейшего критического анализа. Предположим, что определение терроризма было расширено и включало бы акты насилия в отношении собственности, в которых люди не пострадали физически как основные цели или не подверглись угрозе будущего вреда как второстепенные цели, но их экономические интересы были фактическими или предполагаемыми целями нападения.

Фактически, юридическое определение терроризма в законодательстве США (в целом, действие, которое «направлено на то, чтобы повлиять на поведение правительства путем запугивания или принуждения, или на то, чтобы отомстить за действия правительства»)6, в рамках Закона США о патриотизме 2001 года было значительно расширено и теперь включает в себя многие подобные атаки против неодушевленных объектов. Этот закон добавил обширный перечень конкретных правонарушений к федеральному преступлению терроризма, включая «поджог в пределах особой морской и территориальной юрисдикции» и «уничтожение линий связи, станций или систем». Но, пожалуй, наиболее обширная категория правонарушений, переведенных из разряда обычных уголовных преступлений в разряд терроризма (с сопутствующим ужесточением наказаний и ограничением прав обвиняемых), включает в себя любые действия, которые злонамеренно повреждает или уничтожает, либо пытается повредить или уничтожить с помощью огня или взрывчатых веществ любое здание, транспортное средство или иное недвижимое или личное имущество, используемое в межгосударственной или внешней торговле или в любой деятельности, влияющей на межгосударственную или внешнюю торговлю.⁷

Это дополнение к федеральному уголовному законодательству специально и намеренно включает экологический терроризм в правовой и риторический арсенал «войны с террором», криминализируя акты саботажа и тем самым резко ограничивая гражданские свободы подозреваемых в саботаже и их сообщников.

Вопрос, таким образом, заключается не в том, признает ли закон насилие в отношении неодушевленных предметов актом терроризма, а в том, правомерно ли это делать. Согласно расширенному определению, приведенному выше, ELF, по-видимому, заслуживает упрека со стороны ФБР, поскольку ее история уничтожения имущества является значительной и рассчитана на достижение политического или идеологического результата. Аналогичным образом, как утверждают несколько администраций США, саботаж колумбийского нефтепровода Occidental Petroleum, по-видимому, является подходящим кандидатом для «войны с террором», как и Талибан за уничтожение многовековых буддийских статуй в Афганистане. Более спорным, возможно, но явно подпадающим под вышеуказанное определение, является случай участников Бостонского чаепития, которые умышленно уничтожили имущество, чтобы «отомстить за поведение правительства», и поэтому должны быть признаны виновными именно в том виде терроризма, который в настоящее время запрещен в соответствии с Законом США о патриотизме. Как только ущерб имущественным интересам допускается считать эквивалентным ущербу людям в моральной оценке терроризма, начинается опасное сползание по наклонной, которое неизбежно приводит к тривиализации того, что должно быть одним из самых серьезных моральных нарушений, путем ассоциации с гораздо менее серьезными правонарушениями. Внизу этого склона те, кто незаконно скачивает музыку из Интернета, также могут стать врагами в всепоглощающей «войне с террором», которая не знает принципиальных границ.

Чтобы избежать этого абсурдного вывода, возникло искушение (проявляющееся в традиционном определении терроризма как нарушения принципа дискриминации) ограничить определение терроризма, включив в него только вред (или угрозу вреда) людям, отнеся нападения (или угрозы нападений) на неодушевленные объекты к отдельной и менее предосудительной (хотя и не обязательно безобидной) категории преступлений. Однако такая ограничительная точка зрения может быть необоснованной, поскольку рассмотрение некоторых видов нападений на имущество, по-видимому, содержит необходимые составляющие террористических актов. Если человек или люди могут быть «терроризированы», то есть незаконно запуганы с помощью рассчитанного применения силы и

угрозы дальнейшего насилия, путем случайных убийств, то, безусловно, они также могут быть аналогичным образом терроризированы путем значительного уничтожения определенных видов или количеств собственности. Сожжение гражданских районов давно является психологическим оружием войны, предназначенным для запугивания и деморализации населения, которое заслуживает названия терроризм за нарушение принципа дискриминации. Такое бессмысленное разрушение вызывает вторичный страх, характерный для терроризма (то есть такие нападения заставляют людей бояться не только за свою собственность, но и за свою жизнь), и поэтому кажется подходящим кандидатом для включения в определение. Аналогичным образом, нанесение ударов по критически важной инфраструктуре (электростанции, водоочистные сооружения) в военное время также служит психологическим оружием, призванным заставить гражданское население принять условия нападающей армии, которые в противном случае они могли бы счесть отвратительным, и поэтому является подходящим примером, содержащим характеристики террористического акта.

Эти примеры насилия в отношении неодушевленных объектов служат не для того, чтобы поддержать включение экотерроризма в категорию терроризма, а для того, чтобы показать, как определение может быть обоснованно расширено, чтобы включить определенные виды косвенных угроз людям как первичным или вторичным целям террористических актов.

Уничтожение таких основных человеческих потребностей, как жилье или источники питьевой воды, равносильно косвенному физическому нападению на людей (поскольку подвергает их серьезному риску заболевания или смерти от лишений) и, таким образом, приближается по своей неправомерности к прямому нападению на тех же людей. Ощутимые угрозы в отношении водоснабжения или энергоснабжения населения – когда такая атака может иметь серьезные пагубные последствия для здоровья и благосостояния этого населения – могут вызвать необходимый страх и запугивание, характерные для терроризма. Уничтожение целых городов или других важных объектов в военное время наносит еще больший ущерб культуре и идентичнос ти населения, ставшего мишенью, чем любые жертвы, которые могут сопровождать такое нападение, поскольку потеря артефактов и записей, обеспечивающих важнейшую связь с историей народа, может иметь столь же разрушительное воздействие на благосостояние населения, а угрозы такого уничтожения могут служить столь же незаконной формой запугивания, если они являются значительно ощутимыми. Следовательно, можно постулировать категорию нападений или угроз против неодушевленных объектов, но не (по крайней мере, напрямую) против людей, которая, по-видимому, заслуживает названия «терроризм».

Такие соображения позволяют предположить, что традиционные ограничения, налагаемые на определение терроризма (как требующего актов или угроз насилия в отношении гражданских лиц), не обязательно должны служить принципиальной защитой, предотвращающей скатывание по скользкой дорожке, но что любое расширение определения терроризма с включением неодушевленных объектов (а не людей) в число целей террористических актов должно быть тщательно ограничено, чтобы не упростить морально значимое различие между людьми и простыми объектами. Один из явных случаев расширения определения связан с характером вторичной угрозы, подразумеваемой первоначальным актом насилия. Если нападение на хорошо выбранный неодушевленный объект угрожает дальнейшим насилием против людей (как в случае с воздушными ударами «шока и трепета», призванными оказать давление на гражданское население, чтобы подтолкнуть его к быстрой капитуляции), то такой акт следует считать терроризмом. В конце концов, уникальность преступления терроризма заключается не в первичной цели нападения, а во вторичных целях, которым угрожают (и, следовательно, незаконно запугивают с определенной целью) будущими нападениями. Если значительные атаки против неодушевленных предметов могут настолько терроризировать население страхом за свою личную безопасность, то они структурно идентичны атакам, в которых основными целями являются люди. С другой стороны, многие действия могут использовать страх для принуждения населения к политическим целям (например, страх экономической нестабильности или культурного упадка) без того, чтобы этот страх составлял терроризм.

Можно еще больше расширить определение терроризма, включив в него насилие против неодушевленных объектов, поскольку, даже если они не являются целью нападения на людей непосредственно в ходе первоначального нападения и не угрожают им в будущем, они косвенно угрожают выживанию людей или групп людей посредством угроз или нападений на критически важную инфраструктуру или объекты, имеющие исключительную культурную ценность. Уничтожение собственности, которое лишь угрожает дальнейшим уничтожением собственности (например, например, ELF), когда ни один человек не должен опасаться за свою личную безопасность и ни один культурный артефакт, имеющий большое значение для народа, не подвергается угрозе уничтожения, следует рассматривать как категорически иной акт. Смешивание его с подлинным терроризмом несправедливо связывает тех, кто соблюдает важное моральное различие, с теми, кто этого не делает.

Дейв Форман (соучредитель Earth First! и автор полевого руководства по экотажу) разъяснил несколько принципов того, что можно тенденциозно назвать этикой экотажа (эта тема будет более подробно рассмотрена ниже). Он подчеркивает, что экотаж никогда не направлен против живых существ, а только «против неодушевленных машин и инструментов, которые разрушают жизнь». В дополнение к этому ключевому ограничению (которое он называет «первым принципом») выдвигается еще одно принципиальное ограничение: экотаж – это не «бессмысленный, беспорядочный вандализм», а скорее заключается в рассчитанном нацеливании на конкретные объекты, которые являются экологически разрушительными . Без этого второго ограничения акты экотажа были бы «контрпродуктивными, а также неэтичными», поскольку саботаж работает только в том случае, если инструменты принадлежат «настоящему виновнику», а «бессмысленный вандализм приводит к потере симпатий населения»⁸. Что бы ни говорили против актов экотажа, их нельзя (при условии соблюдения этого принципа) оправданно осуждать как эквивалент умышленного убийства (или угрозы убийства) людей, характерного для настоящего терроризма.

ГРАЖДАНСКОЕ НЕСОГЛАСИЕ И ЭКОТАЖ

Отделять экотаж от терроризма не значит защищать действия ELF, ни предполагать, что тактика этой группы может иногда служить законной формой протеста или средством для перемен. Намеренное уничтожение собственности является нарушением прав (хотя и не актом терроризма), независимо от того, совершено ли оно из простой злобы или из благих намерений обеспечить экологическую устойчивость. Поскольку экотаж влечет за собой уничтожение собственности, его следует считать prima facie предосудительным. Защита экотажа до сих пор рассматривала только его относительную серьезность по сравнению с актами, направленными против людей (и, таким образом, терроризирующими их), и пришла к выводу, что связь экотажа с терроризмом основана на ошибочном представлении о конкретных правонарушениях, которые влечет за собой терроризм . Более амбициозное оправдание (которое будет предпринято в оставшейся части этой статьи) будет заключаться не только в том, что экотаж должен быть категорически отделен от терроризма, но и в том, что его использование в некоторых случаях может быть оправданным.

Экотаж, как концептуально отличающийся от терроризма и менее серьезный, занимает промежуточное этическое пространство на континууме политических тактик между терроризмом (который никогда не оправдан) и гражданским неповиновением (которое в некоторых случаях может быть неоправданным, но в других случаях оправданным). Менее серьезные акты сопротивления (и находящиеся между гражданским неповиновением и экотажем) включают незаконные, но в основном символические акты вандализма (например, изменение рекламных щитов посредством «субвертизинга») или незаконное проникновение (например, сквоттинг на деревьях, предназначенных для вырубки), поскольку они в первую очередь направлены на социальные изменения путем мобилизации общественной поддержки, в то время как экотаж направлен в первую очередь на прибыльность действий, считающихся экологически разрушительными. По сравнению с гражданским неповиновением, экотаж явно является более серьезной и неприемлемой тактикой, учитывая его негативное и мобилизующее влияние на общественное мнение, его усиливающуюся тенденцию к беспорядкам и снижению верности закону, а также опасность как его злоупотребления, так и непреднамеренных последствий. По этой причине последний никогда не может быть оправдан в случаях, когда первый также доступен. Однако можно предположить ограниченный круг случаев, в которых экотаж может быть оправдан как политическая тактика, при условии, что он надлежащим образом ограничен этическими соображениями. Можно также предположить, что, если обстоятельства когда-либо оправдывают применение экотажа, то его применение, подобно гражданскому неповиновению, может стать моральным долгом, основанным на обязанности исправлять несправедливость.

Джон Ролз, например, считает, что в определенных четко определенных случаях существует позитивный долг совершать акты гражданского неповиновения, основанный на естественном долге «содействовать установлению справедливых порядков, когда их не существует».⁹ Как и экотаж, гражданское неповиновение также предполагает, на первый взгляд, неприемлемую политическую тактику (создание гражданских беспорядков путем целенаправленного нарушения закона), но получило широкое признание в качестве легитимного средства социальных изменений в серьезных случаях несправедливости, когда менее суровые средства социальных изменений были исчерпаны. Безусловно, гражданское неповиновение и экотаж имеют некоторые общие черты, но также различаются в некоторых важных аспектах, поэтому аргументация в пользу экотажа должна начинаться с рассмотрения устоявшихся аргументов в пользу гражданского неповиновения. Поскольку эти две тактики в значительной степени схожи, обоснование экотажа может основываться на тех же этических принципах, что и гражданское неповиновение. Однако в той мере, в какой они различаются, экотаж должен либо найти уникальное обоснование для своего применения, либо оставаться (как это широко понимается) менее тяжким преступлением, чем терроризм, но, тем не менее, моральным проступком, какими бы благородными ни были цели его исполнителя.

Терроризм также является предосудительной тактикой по причинам, обсужденным выше, но его использование в определенных обстоятельствах, тем не менее, защищалось философами¹⁰ (хотя и ошибочно), причем основное возражение против таких аргументов вытекает из их консеквенциалистских обоснований. Как правило, защитники всех трех тактик опираются на аргументы необходимости, которые предполагают, что все менее серьезные способы защиты уже исчерпаны и что не осталось никаких предпочтительных альтернатив, позволяющих избежать результата, который значительно хуже, чем тактика, используемая для его предотвращения. Санкционирование злых средств для достижения предположительно оправданных целей вызывает заслуженно печально известную историю рационализации средств/целей, и любое такое утверждение должно встречать критический скептицизм. Бремя доказательства должно быть возложено на защитника экотерроризма (или гражданского неповиновения, или терроризма), чтобы продемонстрировать не только то, что все менее радикальные средства уже исчерпаны, но и то, что потенциально предотвращенные плохие последствия (с учетом вероятности успеха тактики) выгодно сравниваются с определенными плохими последствиями, которые являются результатом использования самой тактики. Такой тест сопряжен с трудностями, не в последнюю очередь из-за неопределенности, связанной с такими прогнозами о будущих результатах. Тем не менее, мы можем предположить, что в принципе некоторые иначе неприемлемые тактики могут быть оправданы серьезностью последствий, которых необходимо избежать. Предположение об обратном дисквалифицирует многие исторически оправданные внеправовые средства несогласия и сопротивления и открывает дверь для форм угнетения, которые некоторые из этих тактик в противном случае могли бы предотвратить.

Из этих трех только терроризм должен быть категорически запрещен как законная тактика, независимо от серьезности результатов, которых необходимо избежать. Хотя Уолцер флиртует с идеей, что «высшая чрезвычайная ситуация» (например, неминуемое уничтожение всего политического сообщества) может оправдать нарушение принципа неприкосновенности некомбатантов, он справедливо отвергает те аргументы, которые пытаются оправдать терроризм необходимость: «Те, кто их совершает, по-моему, утратили связь с историческим прошлым; они страдают злобной забывчивостью, стирая все моральные различия вместе с мужчинами и женщинами, которые с большим трудом их выработали».¹¹ Помимо исторического аргумента о том, что многие из самых ужасных злодеяний в истории человечества основывались на подобных утверждениях, Уолцер отмечает существенное моральное различие между терроризмом и другими тактиками. Терроризм «нарушает моральные границы, за которыми дальнейшее ограничение кажется невозможным», и как таковой никогда не сможет успешно апеллировать к симпатиям более широкого сообщества. Явно отвергая все моральные ограничения на действия и стремясь к власти исключительно через распространение страха и запугивания, терроризм прибегает только к силе, а не к справедливости (даже если она основана на обоснованных жалобах на несправедливость), и поэтому обречен на провал как форма выражения недовольства. Даже в случаях жестокого угнетения и эксплуатации минимальная взаимность между сторонами должна оставаться обязательным условием: нельзя признавать обоснованность каких-либо претензий о несправедливости, основанных на готовности отказаться от всякого притворства справедливости.

Гражданское неповиновение, однако – это другое дело. В своем «Письме из Бирмингемской тюрьмы» Мартин Лютер Кинг-младший защищает гражданское неповиновение, используя версию аргумента о необходимости, утверждая, что «белая властная структура города не оставила негритянскому сообществу практически никакого выбора».¹² Признавая prima facie аргументы против вызывающих социальные волнения действий, Кинг устанавливает два важных ограничения на применение целенаправленного нарушения закона в рамках гражданского неповиновения, которые создают полезный контраст с экотажем: во-первых, оно должно демонстрировать верность закону, привлекая внимание к конкретной несправедливости (отсюда готовность протестующих принять законное наказание), и, во-вторых, оно основано на приоритете добросовестных переговоров, то есть сначала должны быть предприняты попытки переговоров, а целью целенаправленного неповиновения является возвращение к переговорам. Он пишет:

«Ненасильственные прямые действия направлены на создание такого кризиса и усиление такой напряженности, чтобы сообщество, которое постоянно отказывалось от переговоров, было вынуждено столкнуться с проблемой. Они направлены на драматизацию проблемы, чтобы ее больше нельзя было игнорировать.

Те, кто участвует в гражданском неповиновении, могут прибегать к иначе неприемлемой тактике (т. е. целенаправленному нарушению закона) только в случаях серьезной несправедливости и после того, как искренние попытки социальных изменений через обычные правовые и политические каналы закончились неудачей (Юг, как он пишет, «увяз в трагических попытках жить в монологе, а не в диалоге»). Действительно, ненасильственные прямые действия сами по себе находятся между нормальной политикой (предпочтительной тактикой, ceteris paribus) и «пугающим расовым кошмаром» черного национализма, которому движение Кинга предлагается в качестве предпочтительной альтернативы.

Основное противоречие в защите Кингом гражданского неповиновения как тактики борьбы за гражданские права поучительно для оценки его структурных сходств и различий по сравнению с экотажем. Кинг подчеркивает, что «средства, которые мы используем, должны быть такими же чистыми, как и цели, к которым мы стремимся», и что «неправильно использовать аморальные средства для достижения моральных целей», но, тем не менее, в конечном итоге одобряет целенаправленное нарушение закона на основании того, что «столь же неправильно, а может быть, даже более неправильно, использовать моральные средства для сохранения аморальных целей». Другими словами, проблема заключается в том, чтобы взвесить два различных моральных правонарушения и одобрить одно из них, если это необходимо для того, чтобы избежать другого. Это утверждение основано на общепринятом суждении об обязанностях гражданства: люди обязаны соблюдать справедливые законы, но противостоять несправедливым. Нарушение закона не всегда является неправильным и может быть допустимо (при наличии соответствующих ограничений), если неповиновение направлено на исправление несправедливости и имеет разумные шансы на успех. Поскольку соблюдение несправедливых законов (например, законы о сегрегации Джима Кроу, против которых выступал Кинг) усугубляет несправедливость, люди не только освобождаются от обязанности соблюдать эти законы, но и обязаны их нарушать (публично и принимая на себя соответствующие правовые последствия).

Поскольку обоснование гражданского неповиновения в значительной степени основано на его последствиях (когда исправление серьезной несправедливости перевешивает в остальном предосудительное нарушение закона), и поскольку отказ Уолцера от аргументов в пользу терроризма основан на аналогичных соображениях (где, напротив, терроризм считается неэффективным средством достижения своих предполагаемых целей), необходимо рассматривать экотаж как политическую стратегию при любой защите этой тактики. Ролз, например, предполагает, что гражданское неповиновение может быть «широким или разумным» только в тех случаях, когда оно с разумной вероятностью будет эффективным в достижении желаемой цели, а не когда оно «служит для провоцирования жестких репрессий со стороны большинства».¹³ В обществе, лишенном адекватного чувства справедливости (так что призывы к гражданскому неповиновению остаются без внимания), или в обществе, лишенном достаточно отзывчивого демократического правительства (так что исправить несправедливость невозможно, апеллируя к симпатиям более широкого политического сообщества), гражданское неповиновение (поскольку оно является неправильным prima facie) не рекомендуется (скорее из «практических соображений», чем из принципа для Роулса). Он далее предупреждает, что ограниченная способность общественности учитывать жалобы протестующих влекет за собой «верхний предел» количества эффективных кампаний гражданского неповиновения в любой данный момент времени, оставляя оправдание только для самых серьезных случаев несправедливости в данный момент времени.

В то время как ненасильственный подход гражданского неповиновения позволяет эффективно обращаться к чувству справедливости общества, насильственный подход терроризма терпит неудачу. Предположительно, различие между тактиками не связано с различием между целями, которые они могут преследовать, поэтому отсутствие общественной симпатии к целям, связанным с террористическими актами, объясняется прямым неприятием этических ограничений в их неизбирательном нацеливании на невинных людей, а не самими связанными с ними целями. Фактически объявляя войну сообществу (как это делает терроризм), возможности для сочувствия со стороны этого сообщества и взаимности с ним сводятся на нет, и призыв основан исключительно на страхе, а не на справедливости. Гражданское неповиновение, напротив, обращается не к страху, а к общественному моральному возмущению конкретной несправедливостью. Хотя экотаж (как и терроризм) одобряет насилие, он делает это (в отличие от терроризма) в рамках ограниченных этических норм. Может ли он, таким образом, апеллировать к чувству справедливости политического сообщества (и таким образом мобилизовать демократическое давление для перемен), или он (как утверждает Уолцер в отношении терроризма) апеллирует только к силе, а не к справедливости? Зависит ли защита экотажа от его эффективности как политической стратегии, которая, в свою очередь, зависит от его способности вызывать сочувствие у большого числа людей?

Экотаж как стратегия мобилизации народных масс может быть эффективен двумя способами. Подобно гражданскому неповиновению, он может быть направлен на то, чтобы напрямую апеллировать к чувству справедливости более широкого политического сообщества, которое, в свою очередь, может оказать давление на законодателей с целью исправления серьезной несправедливости. Хотя защитники этой тактики отрицают, что такие действия направлены на влияние на общественное мнение (настаивая вместо этого на том, что они просто направлены на то, чтобы сделать экологическое разрушение более дорогостоящим), многие из таких действий содержат элементы политического театра, которые, по-видимому, специально рассчитаны на привлечение более широкой аудитории. Однако их эффективность в этом отношении – это уже другой вопрос. Хотя небольшое число экорадикалов может быть подтолкнуто к действиям актами экотажа ELF, само по себе это вряд ли станет успешной политической стратегией, поскольку потенциальные союзники среди основных экологов могут быть отпугнуты беззаконием экотажа (считая действия ELF громкими и контрпродуктивными, даже если они симпатизируют целям ELF), а тех, кто еще не симпатизирует зеленой повестке дня, вряд ли удастся убедить присоединиться к ней с помощью того, что, несомненно, будет воспринято как не что иное, как преступные действия (так как они были юридически признаны такими большинством политических институтов).

Освещение в СМИ успешных атак на организации, которые более умеренные экологи считают основными нарушителями (лесозаготовительные компании, дилеры Hummer), привлекает внимание общественности к таким проблемам (реклама, которой способствует ELF, берущая на себя ответственность за такие действия), хотя эта реклама может эффективно мобилизовать более широкие слои населения только в том случае, если они поддерживают цели группы и не отталкиваются ее тактикой. Перевешивает ли такая реклама неизбежную негативную реакцию на основное экологическое движение со стороны членов общественности, возмущенных действиями ELF, – это другой вопрос, но как политическая стратегия это представляет собой один из возможных (хотя и сомнительных) путей достижения эффективности.

Другая стратегия опирается на общее возмущение общественности дерзостью действий ELF, но использует этот отталкивающий радикализм в интересах основных экологических организаций, которые в результате действий ELF кажутся более разумными. Позиционирование Кингом SCLC как более умеренной альтернативы Нации ислама предлагает параллель с движением за гражданские права для такой стратегии «хороший полицейский, плохой полицейский». Работая совместно с более умеренными группами (независимо от того, делают ли они это с ведома или одобрения более центристских групп), идеологические экстремисты могут оказать влияние на смещение середины в сторону этих крайностей (обеспечивая сдерживающий фактор в виде баланса сил против несотрудничества экологических нарушителей во время переговоров), и политическая история полна успешных кампаний по манипулированию центром именно таким образом.

В своей защите экологического терроризма Форман, по-видимому, признает такие стратегические соображения: «ELF не использует более традиционные тактики просто потому, что они доказали свою неэффективность, особенно в отдельности».¹⁴ Здесь тактики, более близкие к мейнстриму, не отвергаются из принципа, ни потому, что они очевидно неэффективны, а потому, что они не работают «сами по себе», что предполагает, по крайней мере, некоторое сознательное усилие по применению этой стратегии, даже при отрицании того, что экотаж направлен на влияние на общественное мнение или на готовность оппозиционных сил вести переговоры с более мейнстримными экологическими группами. Любая из этих двух стратегий привлечения внимания широкой общественности, конечно, может работать в тандеме с явно признанной стратегией ELF по повышению затрат на ведение экологически разрушительной деятельности, хотя первая часто оказывается контрпродуктивной, а вторая влечет за собой морально значимое отличие от устоявшегося аргумента в пользу гражданского неповиновения и предполагает дальнейшее возражение в той мере, в какой (что будет рассмотрено более подробно ниже) она нарушает обязательство вести добросовестные переговоры, прежде чем прибегать к prima facie неприемлемым внеправовым тактикам, используя последние только для того, чтобы вернуться к первым.

На данный момент несколько различий между ненасильственным гражданским неповиновением и экологическим терроризмом позволяют предположить, что эти две тактики могут быть слишком неаналогичны, чтобы основываться на одних и тех же моральных принципах. Обе используют прямые действия путем целенаправленного несоблюдения законов, практик или институтов, считающихся несправедливыми, и рассматривают эти действия как необходимые учитывая провал добросовестных переговоров, и потенциально эффективные для просвещения общественности и мобилизации политической поддержки для социальных изменений. Гражданское неповиновение, однако, осуществляется при свете дня протестующими, которые готовы нести юридическую ответственность за свои действия (действительно, это считается необходимым для возобновления завершенных переговоров), в то время как экотаж обычно совершается под покровом тьмы, в переносном, если не в буквальном смысле, поскольку отдельные активисты стремятся избежать обнаружения, в то время как группы, такие как ELF, берут на себя ответственность. Поскольку принятие ответственности за свои вызывающие действия считается необходимым условием для демонстрации верности системе законов (которая сама по себе считается необходимым условием для эффективной политической стратегии), экотаж представляет собой более значительное отклонение от нормальной политики, чем гражданское неповиновение. Анонимность диверсанта может также противоречить стратегии публичности гражданского неповиновения, которая опирается на свою способность вызывать сочувствие благодаря освещению в СМИ случаев жестокого обращения полиции с ненасильственными протестующими или иным образом придавая человеческий облик несправедливости. Таким образом, защита экотажа может не опираться на расширение устоявшихся аргументов в пользу гражданского неповиновения. Остается открытым вопрос, является ли это различие существенным или лишь степенью.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ЭТИКА ЭКОТАЖА?

Цель гражданского неповиновения, как отмечает Роулс, является риторической и заключается в убеждении и мобилизации политического сообщества; она направлена на то, чтобы «обратиться к чувству справедливости большинства и честно заявить, что, по искреннему и взвешенному мнению, условия свободного сотрудничества нарушаются».¹⁵

Как утверждают Кинг и Роулс, гражданское неповиновение само по себе не приводит к социальным изменениям, но заставляет задуматься или выдвигает ранее игнорируемую проблему на повестку дня. Шансы на успешные изменения зависят от соответствия между чувством справедливости протестующих и более широкого сообщества; обращение к более широкому сообществу, которое не разделяет  оральное возмущение протестующих, приведет лишь к краткосрочным беспорядкам. В этом смысле гражданское неподчинение служит публичным контролем над несправедливостью и, следовательно, «помогает поддерживать и укреплять справедливые институты»¹⁶

Экотаж, по-видимому, не разделяет этот причинно-следственный процесс, даже если привлечение внимания общественности к экологически разрушительным практикам иногда является побочным эффектом. Основная целевая аудитория действий ELF, в отличие от прямых действий экологических групп, таких как Greenpeace, которые участвуют в политическом театре, – это не широкая публика, а скорее загрязнители или застройщики, ответственные за некоторые текущие действия по экологическому разрушению. Саботаж – это не месть за какие-то прошлые правонарушения, а попытка сделать некоторые нынешние и будущие действия более дорогостоящими и, следовательно, отбить желание их совершать.

Саботажники не стремятся запугать силой или угрозами насилия в отношении людей, а скорее (по крайней мере, согласно литературе ELF) стремятся достичь изменений путем манипулирования экономическими стимулами, связанными с экологически разрушительной деятельностью. Симпатия или антипатия широкой общественности к экотажу как тактике влияет на его эффективность как политической стратегии, но его явные цели заключаются не столько в мобилизации широкой общественности, сколько в манипулировании частными балансовыми отчетами. Поскольку экотаж не является в первую очередь риторическим актом, он не может выполнять ту же функцию контроля, что и гражданское неповиновение.

Точно так же чувство справедливости общественности не может служить сдерживающим фактором для экотажа, как это происходит в случае гражданского неповиновения (наказывая протестующих молчанием, когда их жалобы слишком далеки от симпатий общественности), поскольку моральный диссонанс между протестующими и широкой общественностью в значительной степени не имеет отношения к успеху первых, но является фатальным для вторых. Поскольку гражданское неповиновение призвано апеллировать к чувству справедливости общественности, Роулс уточняет, что гражданское неповиновение должно совершаться публично, что означает, что «оно осуществляется открыто, с четким уведомлением; оно не является тайным или секретным».

Это требование публичности является основным обоснованием для акцента на ненасилии, поскольку данное действие является формой обращения, а действия, которые причиняют вред другим или «любое вмешательство в гражданские свободы других, как правило, затуманивают гражданский неповинующийся характер действия».¹⁷ Публичный характер гражданского неповиновения также гарантирует, что протесты остаются частью продолжающихся демократических дискуссий о справедливости, которые тем самым могут быть проверены с помощью стандартов справедливости, заложенных в общественной культуре. Экотаж, напротив, не должен заботиться об этих требованиях публичности, поскольку он не обращается в первую очередь к более широкому чувству справедливости и не зависит от него для своего успеха.

Тот факт, что лица, занимающиеся экотажем, стремятся избежать юридической ответственности за свои действия, и что экотаж может повлечь за собой насилие в отношении собственности (серьезное правонарушение, но категорически отличающееся от насилия в отношении лиц), в значительной степени объясняется этими структурными различиями. В то время как гражданское неповиновение пытается убедить и поэтому должно избегать действий, которые отталкивают его целевую аудиторию, экотаж направлен на баланс того, что его исполнители считают правонарушителем (или, в некоторых случаях, на физическое прекращение продолжающихся актов экологического уничтожения), и намеренно вызывает гнев своей аудитории.

Предположение, что экотаж следует рассматривать как более серьезное prima facie правонарушение, чем гражданское неповиновение – и, следовательно, что обстоятельства, при которых первое может быть оправдано, являются более ограничительными, чем для второго – является версией аргумента «скользящей шкалы» в jus inbello.¹⁸ Роулс приводит нечто подобное в своем обсуждении «военных действий и препятствий» (которые, как и экотаж, он считает более неприемлемыми, чем гражданское неповиновение, даже если он допускает их возможное оправдание), в отличие от которых он стремится выделить гражданское неповиновение:

Например, боевик гораздо более решительно выступает против существующей политической системы. Он не считает ее почти справедливой или разумной; он считает, что она либо значительно отклоняется от своих заявленных принципов, либо вообще следует ошибочной концепции справедливости. Хотя его действия являются сознательными с его точки зрения, он не апеллирует к чувству справедливости большинства (или тех, кто обладает реальной политической властью), поскольку считает, что их чувство справедливости ошибочно или не имеет никакого эффекта.¹⁹

Он далее отмечает, что боевик не несет юридической ответственности за свои действия и тем самым отказывается от верности закону, которая считается необходимым условием гражданского неповиновения. Хотя он и предполагает, что «иногда, если призыв не достигает своей цели, впоследствии может быть рассмотрено применение силы сопротивления» и что «в определенных обстоятельствах воинственные действия и другие виды сопротивления, безусловно, оправданы»²⁰, Роулс отделяет свою защиту гражданского неповиновения от этих более спорных форм сопротивления, которые он отбрасывает без дальнейшего этического анализа.

Экотаж не является ни гражданским неповиновением с его демонстративной верностью закону и направленным на устранение правовых аномалий в иначе справедливом мире, ни вооруженным восстанием с его полным отказом от нравов общества. Действительно, несмотря на выраженную симпатию к луддитам, которая прослеживается во всех работах Формана и в его вдохновителе книге Эдварда Эбби «Банда с гаечным ключом», ни один из них не описывает «гаечников» как жестоких анархистов, стремящихся разрушить промышленный порядок. Форман, например, настаивает на том, что экотаж «не является революционным» и «не является крупным промышленным саботажем» – его цели и действия строго ограничены конкретными правонарушениями и не направлены на «свержение какой-либо социальной, политической или экономической системы»²¹. В то время как воинствующий активист, описываемый Роулсом, отвергает любую приверженность общественному порядку или верховенству закона, практикующий экотаж, предлагаемый Форманом, соблюдает ряд строгих этических ограничений на допустимые действия и направляет свои действия конкретно на узкий круг оскорбительных практик, а не на всю политическую или правовую систему. Таким образом, экотаж, по-видимому, занимает место ближе к гражданскому неповиновению, чем к воинственным действиям, учитывая его относительную сдержанность и приверженность принципиальным ограничениям действий.

Как и в случае с теорией гражданского неповиновения, некоторые ограничения, связанные с экотажем, служат как этическим, так и стратегическим соображениям. Следуя требованию добросовестных переговоров перед прямыми действиями, чтобы сделать нарушение закона крайней мерой (то есть перед более революционными изменениями), Форман настаивает на том, что экотаж не должен использоваться во время ненасильственных прямых действий или во время переговоров. Экотаж не только может привести к негативной огласке конкретной экологической борьбы, но и нарушает доверие, которое необходимо для добросовестных переговоров.

Здесь Форман сам одобряет использование экотажа в качестве стратегического средства для манипулирования политическим центром и поощрения соответствующих политиков к переговорам с основными группами, которые кажутся более разумными в результате радикализма ELF радикализма, может рассматриваться как нарушение добросовестности, необходимой для любых эффективных переговоров, какими бы эффективными они ни были в качестве политической стратегии. Этические соображения требуют, чтобы он применялся только в тех случаях, когда менее спорные тактики уже провалились (и переговоры больше не ведутся), а не просто чтобы он не использовался одновременно с ними. Учитывая, что Форман иногда делает акцент на стратегии, а не на принципах (как отмечено выше), это дополнительное ограничение становится критически важным. Экотаж никогда не должен использоваться до того, как будут исчерпаны как законные, так и ненасильственные внеправовые тактики, не только по практической причине, что такие тактики подрывают текущие переговоры и отчуждают политические круги, а не культивируют их как потенциальные силы перемен, но и потому, что более неприемлемая тактика никогда не может быть оправдана с этической точки зрения, если подойдет менее неприемлемая.

Акцент в теории гражданского неповиновения на ненасилии также служит как этическим, так и стратегическим целям, и поэтому является поучительным для продвижения убедительной эффективности экотажа, который также рискует оттолкнуть людей, которые в остальном сочувствуют его целям, но отталкиваются тем, что он подвергает людей риску. Хотя экотаж не может отказаться от насилия в отношении неодушевленных объектов, центральным этическим ограничением его использования должен быть принцип дискриминации, который защищает людей от риска причинения вреда. Эволюция тактики Earth First! по забиванию гвоздей в деревья показывает, как такой принцип может быть реализован на практике. Ранние действия по забиванию гвоздей в деревья включали в себя забивание металлических или керамических (которые не обнаруживаются металлоискателями), в стволы деревьев, предназначенных для вырубки; эта практика привела к травмированию нескольких лесорубов, когда их бензопилы зацепились за гвозди, что принесло огромный негативный резонанс (и первые законы об «экотерроризме»)²² группе и практике за ее явное безразличие к благополучию людей. Одна фракция Earth First! (во главе с Джуди Бари) полностью отказалась от этой практики, в то время как другая (во главе с Форманом) настоятельно рекомендовала забивать шипы достаточно высоко, чтобы они представляли угрозу только для пил лесопилок, а не для бензопил, и далее предложила, чтобы забивание шипов было уместно только в случае «крупных продаж леса, когда деревья предназначены для корпоративных, а не небольших семейных лесопилок», поскольку первые имеют защитные щиты, предотвращающие травмирование  рабочих лесопилки, когда лесопильные полотна разбиваются о шипы, а вторые «редко представляют серьезную угрозу для дикой природы».23 Хотя эта озабоченность должна была быть проявлена с самого начала, изменение практики, тем не менее, отражает один из способов страхования против морально отвратительных и стратегически саморазрушительных действий.

В качестве дополнительной меры предосторожности, более широкое требование о публичности в гражданском неповиновении может быть применено в более ограниченном виде к экотажу, требуя не того, чтобы экотерры сами действовали открыто (как в гражданском неповиновении), а того, чтобы их действия были прозрачными для тех, кто в противном случае может пострадать от них. В тех случаях, когда действие может подвергнуть человека риску получения травм, эти риски должны быть достаточно широко освещены, чтобы их можно было легко избежать.24 Хотя маркировка всех и только тех деревьев, которые были забиты гвоздями, может подорвать эффективность этой практики (поскольку лесозаготовители могут просто вырубить все немаркированные деревья), творческие модификации этой практики (например, маркировка всех зрелых деревьев в некоторых насаждениях экологически и эстетически безопасным, но заметным способом, независимо от того, были ли они забиты гвоздями) могут адекватно защитить людей (тем самым сохраняя приверженность принципу и избегая негативной огласки) и в то же время сохранить сдерживающий эффект этой тактики.

МОЖЕТ ЛИ ЭКОТАЖ БЫТЬ ОПРАВДАН?

При каких обстоятельствах может быть оправдано применение экотажа? Если его использование  когда-либо оправдано, необходимым условием должно быть то, что все менее радикальные тактики были исчерпаны и что только экотаж может предотвратить серьезное зло. Ролз умело ограничивает оправданное гражданское неповиновение «особым случаем почти справедливого общества», в отличие от случаев более распространенной несправедливости или в обществах, которые не хорошо организованы, поскольку только в первом случае несправедливость может быть исправлена с помощью риторической силы прямых действий как призыва к чувству справедливости политического сообщества. Аналогичным образом, можно предположить, что экотаж (или «другие виды несогласия или сопротивления») – поскольку он в меньшей степени способен вызвать симпатию более широкого сообщества, чем гражданское неповиновение, и поэтому вряд ли будет эффективным в мобилизации народной поддержки для какой-либо цели, где гражданское неповиновение уже провалилось – уместен только в обществах, где серьезные несправедливости более широко терпимы, где политические процессы не реагируют на общественное мнение или где риторические призывы вряд ли приведут к положительным результатам. Рассмотрим, например, следующие случаи, в которых активисты прибегают к экотажу как к тактике сопротивления:

Случай 1. Лесозаготовительная компания «Cut and Run» незаконно вырубает редкие и ценные старые деревья в охраняемой зоне на государственных землях. Государственные чиновники, хотя и полностью осведомленные об этих действиях, отказываются принимать адекватные меры для их прекращения или преследования правонарушителей, отчасти из-за институционализированной симпатии к лесопромышленности и идеологической враждебности к законам об охране окружающей среды, которые в настоящее время запрещают государству продавать эту древесину. Противники этой незаконной вырубки пытались заставить государство обеспечить соблюдение своих собственных законов посредством судебных исков, и защитить леса непосредственно с помощью ненасильственных действий (блокирование дорог, поощрение бойкота незаконных лесоматериалов), но безрезультатно. В конце концов, противники начинают вбивать металлические гвозди в «охраняемые» деревья, что разрушает лесопильные ножи, если деревья вырубаются незаконно, но не наносят вреда самим деревьям, – в попытке отговорить от этих операций путем увеличения их стоимости.

Случай 2. По закону, большие участки «нетронутых» общественных земель (т. е. тех, на которых нет дорог или других признаков человеческого проживания) могут быть включены в систему охраняемых национальных диких территорий. Перечень подходящих земель вызывает споры, поскольку обозначение земель как диких (что должно быть одобрено законодательным органом) навсегда защищает участки земли от добычи полезных ископаемых или другого экологически вредного использования. Законодательный орган в течение некоторого времени отказывался обозначать некоторые подходящие земельные участки как дикие, и поэтому они остаются незащищенными. Чтобы навсегда предотвратить включение этих земель в систему дикой природы, антиэкологические группы, защищающие «права собственности», строят по ним незаконные дороги. Соответствующие государственные чиновники игнорируют эти действия, поскольку они заинтересованы в открытии этих земель для застройки и, следовательно, в продаже разрешений на добычу полезных ископаемых с этих земель, что увеличивает бюджет. Частные граждане пытались остановить эти незаконные проекты по строительству дорог ненасильственными методами, но безрезультатно. Чтобы остановить одну из таких операций, противники саботируют группу бульдозеров и дорожных грейдеров, сливая из них масло и заливая сахар в их бензобаки.

Случай 3. Из-за лазейки в стандартах топливной экономичности автомобилей транспортные средства весом более трех тонн были освобождены от правил, направленных на сокращение потребления бензина и его пагубных экологических последствий. Хотя изначально это исключение было предназначено только для нескольких тяжелых грузовиков, растущая популярность крупных внедорожников для регулярных перевозок побудила нескольких производителей намеренно проектировать транспортные средства, достаточно тяжелые, чтобы получить это исключение (необходимое учитывая их неэффективность в плане расхода топлива), а одна компания («Bummer») специализировалась на производстве таких крупных и экологически разрушительных автомобилей. Различные группы призывают законодателей  устранить эту лазейку (которая подрывает цели правил), но безрезультатно, а кампании по связям с общественностью, проводимые экологическими группами против покупки таких автомобилей (включая протестующую, приковавшую себя цепями к одному из них, чтобы привлечь внимание к их вредному воздействию), также не приносят результатов. Учитывая  нежелание политиков вносить поправки в существующие нормативные акты, чтобы привести такие автомобили в соответствие со стандартами топливной эффективности, и чтобы противостоять высокоэффективной маркетинговой кампании по продвижению внедорожников, небольшая группа активистов поджигает автосалон Bummer, вандализирует и распыляет краской надпись «Я [люблю] загрязнение» на нескольких автомобилях.

Первые два из этих случаев имеют несколько общих поучительных черт, которые можно поучительно противопоставить третьему случаю. Упрощая, оба они включают действия, которые являются как незаконными, так и (возможно) несправедливыми. Более сложный третий случай (представляющий категорию жалоб, которая гораздо более уязвима для злоупотреблений) направлен на действие (продажа или вождение больших и неэффективных с точки зрения расхода топлива внедорожников), которое является законным, но, возможно, несправедливым (или, по крайней мере, наносящим большой ущерб), но не соответствует необходимым условиям для оправданного применения экотажа (и будет обсуждаться как таковое далее ниже). Во всех трех случаях государство является соучастником рассматриваемых действий, поэтому стандартные правовые средства обжалования вряд ли будут эффективными. Учитывая, что демократическая отзывчивость политических институтов считается необходимым условием для использования таких риторических тактик, как гражданское неповиновение, а также то, что в этих трех случаях институты не реагируют на политическое и правовое давление, можно предположить, что дальнейшая огласка данных правонарушений не побудит соответствующих участников принять меры по исправлению ситуации. Наконец, все три случая связаны с неудачными попытками как законных, так и менее агрессивных внеправовых тактик противодействия, а в первых двух случаях (но не в третьем) к экотажу прибегают только в качестве крайней меры и в случаях явно чрезвычайных ситуаций, когда дальнейшая задержка, скорее всего, приведет к долгосрочному и необратимый ущерб.

Вышеупомянутые случаи указывают на ряд необходимых условий для применения экотажа как тактики политического сопротивления: (1) совершается какое-либо действие, противоречащее как закону, так и справедливости; (2) государственные должностные лица, ответственные за обеспечение соблюдения соответствующих законов, не желают или не могут этого сделать; (3) серьезный ущерб неизбежен и, однажды нанесенный, будет долговременным и необратимым;

(4) были предприняты попытки использовать законные средства , которые оказались безуспешными; и (5) апелляции к чувству справедливости сообщества либо уже провалились, либо будут сорваны невосприимчивыми процессами принятия политических решений или обеспечения их соблюдения. Они также указывают (особенно в условиях 1 и 3, указанных выше), почему третий случай не представляет ни достаточно серьезной, ни уникальной, ни неминуемым, чтобы оправдать описанные действия (которые в равной степени не способны сдержать производство и покупку таких транспортных средств, а также принятие соответствующего регулирующего законодательства). Следуя литературе по гражданскому неповиновению, можно дополнительно уточнить, что ущерб должен быть строго направлен на конкретный объект, что нанесенный экономический ущерб должен быть соразмерным нарушению, и что любой саботаж должен наносить минимальный ущерб, необходимый для предотвращения плохих последствий. Ни при каких обстоятельствах (будь то умышленно или в результате недостаточной осторожности) люди не должны подвергаться физическому вреду или неоправданному риску, прямо или косвенно.

В совокупности, являются ли вышеперечисленные условия достаточными для оправданного экологического саботажа? Исключаются случаи, которые не являются узконаправленными и не связаны с конкретным правонарушением, такие как протест в случае 3 против безразличия государства и автомобильной промышленности к экономии топлива или поджог офиса лесозаготовительной компании в качестве общего протеста против неустойчивых методов лесозаготовок в этой отрасли. Аналогичным образом исключается экотаж против действий, которые могут быть разрушительными для окружающей среды, но не являются явно несправедливыми, таких как поджог роскошных домов в разрастающихся пригородах или вандализм в отношении собственности с логотипом особо антиэкологичной корпорации. Нападения на исследовательские центры, занимающиеся разработкой генетически модифицированных культур, также будут запрещены на том основании, что разрабатываемые технологии еще не представляют непосредственной угрозы и поэтому не могут оправдать более агрессивные и немедленные меры экологического терроризма. В совокупности вышеуказанные условия могут составлять необходимые и достаточные условия для применения экологического терроризма, по крайней мере, если какие-либо обстоятельства оправдывают такие действия.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Предполагая, что экотаж может быть оправдан по крайней мере в узком круге случаев, этические ограничения, аналогичные тем, которые вытекают из jus in bello, ограничивают как сами действия, так и обстоятельства, в которых они могут быть предприняты. Несколько ограничений были предложены выше. Четыре заключительных замечания подчеркивают необходимость признания принципиальных ограничения на применение любых prima facie неприемлемых политических тактик, включая экотаж.

Во-первых, экотаж должен пониматься как действие, которое должно быть зарезервировано для чрезвычайных обстоятельств и затем узко ориентировано на требования конкретных случаев. Он не является, как утверждается здесь, вооруженным сопротивлением или восстанием по своей природе. Форман опасно близок к тому, чтобы подорвать свою собственную аргументацию в пользу экотайга, когда он описывает его как вид самообороны, настаивая, что «он направлен на то, чтобы не допустить промышленную цивилизацию в природные зоны и вытеснить промышленность из зон, которые должны оставаться дикими», и что «он является оборонительным в том смысле, что используется для предотвращения разрушительного развития в диких местах и в полуприродных зонах рядом с городами». ²⁵ Хотя образ экологической милиции, защищающей Землю, может возбудить страсти потенциальных последователей, он также рискует размыть вышеуказанные этические ограничения, предложенные для актов экотажа. Если экотаж должен быть достаточно дисциплинированным, чтобы соблюдать эти ограничения, стремясь изменить экономические стимулы, которые в настоящее время несправедливо склоняются в сторону экологического разрушения, но не наносить необоснованный ущерб, то риторика оборонительных действий бесполезна. Такая риторика может мотивировать уже преобразованных, но рискует оттолкнуть потенциальных союзников и поощрить нарушение необходимых моральных ограничений, установленных для актов экотажа.

Во-вторых, риски, связанные с экотажем как политической стратегией, огромны, и поэтому необходимо помнить об этом на протяжении всего анализа. Остается неясным, оказали ли действия ELF какое-либо положительное влияние на общественное мнение, а также продвинули ли они повестку дня основных экологических групп (умеренных сторонников радикализму ELF) каким-либо очевидным образом. Хотя они нанесли ущерб на сумму более 100 миллионов долларов (в основном в результате поджогов), эти затраты были покрыты в основном страховыми компаниями, а не агентами разрушения окружающей среды, что вызвало оправданный скептицизм в отношении того, что действия ELF были эффективными в каком-либо из возможных направлений социальных или политических изменений. С другой стороны, беззаконие экотерроризма рискует оттолкнуть общественное мнение именно по той причине, которую Уолцер называет провалом терроризма, а Кинг и Ролс считают сильной стороной гражданского неповиновения: он не может отстаивать свою позицию прямо и публично и не уважает в достаточной мере систему закона и правосудия, против которой он направляет свои действия. Этот риск обратного эффекта является серьезным, особенно в свете отсутствия соответствующих преимуществ экотажа, и активисты должны помнить об этой возможности обратной реакции общественного мнения против экологического движения, если они искренне желают добиться необходимых изменений для построения более устойчивого общества.

В-третьих, в связи с риском негативной реакции общественности, экотаж представляет риск нарушения своих собственных принципов, либо путем непреднамеренного причинения вреда людям, либо путем одобрения насилия, в результате чего эта стратегия может быть узурпирована менее принципиальными соратниками. Исторически сложилось так, что подпольные группы, применяющие ограниченное насилие, испытывали трудности в поддержании своей принципиальной оппозиции расширению этого насилия и в результате пересекали границы, разделяющие оправданное и преступное. Поскольку экотаж отказывается от условия публичности, необходимое для гражданского неповиновения, он отказывается от проверки на предмет использования этой тактики без достаточных оснований в случае серьезной несправедливости, которая обеспечивается процессом публичного обсуждения, частью которого остается гражданское неповиновение. Поэтому он рискует нарушить многие из этических ограничений, изложенных выше: воздерживаться от нанесения вреда людям, нацеливаться только на особо опасных правонарушителей в явных случаях несправедливости, когда серьезный ущерб неизбежен и потенциально необратим, строго ограничивать свои атаки особо разрушительным оборудованием и прибегать к экотажу только тогда, когда все менее серьезные средства исчерпаны. Этот риск можно минимизировать, требуя, чтобы актам экотажа предшествовали тщательные процессы обсуждения, призванные воспроизвести функции несостоятельных демократических институтов, авторитет которых оспаривается с помощью таких внеправовых актов, но перспективы эффективного обсуждения в тайных группах, таких как ELF, в лучшем случае ограничены. Даже если в теории можно сформулировать оправданные случаи экотерроризма, необходимо беспокоиться о последствиях его принципиальных ограничений на практике.

Наконец, заявления о несправедливости, связанные с экологически разрушительными действиями, должны подвергаться надлежащей критической оценке, а бремя доказывания должно возлагаться на тех, кто стремится к исправлению ситуации с помощью экотерроризма, но такие заявления не должны отклоняться без рассмотрения (как, например, в случае с вводящим в заблуждение термином экотерроризм). Современные угрозы целостности биосферы многообразны и повсеместны, и радикальное экологическое движение зародилось из-за разочарования медленными темпами исправления ситуации с помощью мер, принимаемых в рамках основного политического курса. Необходимо помнить, что, как отмечает Кинг в своем знаменитом письме, «закон и порядок существуют для установления справедливости, и когда они не выполняют эту функцию, они становятся опасными преградами, блокирующими поток социального прогресса.»²⁶

Точно так же, как отмечает Ролз, предпочтение порядка и стабильности не может исключать категорических усилий по исправлению несправедливости, поскольку «если оправданное гражданское неповиновение кажется угрозой гражданскому согласию, ответственность за это лежит не на тех, кто протестует, а на тех, чье злоупотребление властью и полномочиями оправдывает такое противодействие».²⁷ У человека может быть обязанность сначала стремиться к социальным изменениям в рамках основного политического течения и добросовестных переговоров, а затем через гражданское неповиновение, но категорический отказ от экотажа, как и отказ от ненасильственных прямых действий, в некоторых случаях исключает оправданный путь социальных изменений.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См., например, Эрик Лихтблау, «ФБР тщательно изучает антивоенные митинги», New York Times, онлайн-издание, 23 ноября 2003 г., http://www.nytimes.com. В статье описывается мониторинг антивоенных демонстрантов в рамках антитеррористических мер ФБР.

2. Фронт освобождения Земли, «Часто задаваемые вопросы о Фронте освобождения Земли (ELF)», Североамериканский пресс-офис ELF, 2001, http://www.earthliberationfront.com, 27.

3. Там же, 31.

4. Ноам Хомский, «Террор и справедливый ответ», в Терроризм и международное правосудие, под ред. Джеймса Стербы (Нью-Йорк: Oxford University Press, 2003), 69.

5. Майкл Уолцер, Справедливые и несправедливые войны (Нью-Йорк: Basic Books, 1977), 197-206.

6.  Кодекс США, раздел 2332b, заголовок 18.
7.  Кодекс США, раздел 844i, заголовок 18.

8. Дэйв Форман, «Стратегическое саботажничество», в Ecodefense: A Field Guide to Monkeywrenching, 3-е изд., под ред. Дэйва Формана и Билла Хейвуда (Чико, Калифорния: Abbzug Press, 1993),

9. Джон Ролз, «Теория справедливости» (Кембридж, Массачусетс: Belknap, 1971), 334.

10. См., например, предисловие Жана-Поля Сартра к книге Франца Фанона «Проклятые Земли» Earth, пер. Констанс Фаррингтон (Нью-Йорк: Grove, 1986), 7-31, в котором Сартр защищает терроризм ФНЛ (Национального фронта освобождения, или Front de Libération Nationale) в Алжире, опираясь на аргумент необходимости. Критический ответ см. в Walzer, Just and Unjust Wars, 204-6.

11. Уолцер, Справедливые и несправедливые войны, 204.

12. Мартин Лютер Кинг-младший, «Письмо из тюрьмы Бирмингема», в Мартин Лютер Кинг-младший, Почему мы не можем ждать (Нью-Йорк: Harper & Row, 1964), 77-99.

13. Ролз, Теория справедливости, 376.

14. Фронт освобождения Земли, «Часто задаваемые вопросы», 20.

15. Ролз, «Теория справедливости», 382-83.

16. Там же, 383.

17. Там же, 366.

18. См., например, Уолцер, «Справедливые и несправедливые войны», 229-32.

19. Роулз, «Теория справедливости», 367.

20. Там же, 368.

21. Форман и Хейвуд, «Экозащита», 10.

22. Законодательство о борьбе с забиванием деревьев гвоздями было добавлено в качестве дополнения к Закону о борьбе с наркоманией 1988 года в подразделе под названием «Опасные или вредные устройства на федеральных землях», который запрещает «устройства для забивания гвоздей в деревья, включая гвозди, скобы или другие предметы, вбиваемые, забиваемые, крепящиеся или иным образом размещаемые в или на любом дереве» (Кодекс США, раздел 1864, заголовок 18).

23. Форман и Хейвуд, «Экозащита», 19.

24. Форман (в «Экозащите») настаивает на том, что «любой, кто забивает гвозди в деревья, имеет моральный долг уведомить «соответствующие органы» о том, что в определенном районе есть деревья с гвоздями и что их вырубка может быть опасной» (31), и что цель состоит в том, чтобы повысить стоимость продажи древесины и тем самым обеспечить «долгосрочное сдерживание» дальнейших вторжений в дикую природу, находящуюся под управлением федеральных властей. В дополнение к этому требованию об информировании общественности, дополнительная маркировка на каждом дереве с гвоздями обеспечит дополнительную защиту от травм.

25. Дэйв Форман, Исповедь эко-воина (Нью-Йорк: Harmony Books, 1991),118.

26. Кинг, «Письмо из тюрьмы Бирмингема», 88.

27. Ролз, Теория справедливости, 390-91.

Стив Вандерхайден (svanderh@d.umn.edu) – доцент кафедры философии и политологии Университета Миннесоты в Дулуте. Его исследования в основном касаются политических и философских вопросов, связанных с экологическими проблемами и движениями, и в настоящее время он работает над книгой, посвященной проблемам и ответам на изменение климата.

Актом экосаботажа (экотажа) является действие, которое имеет целью остановить, нарушить или замедлить некий процесс, вредный для природы. Цель экотажа — сделать экологически вредные действия экономически невыгодными. Действия экотажа мотивируются чувством религиозной или нравственной тревоги. Как правило, экотаж не относится к публичным актам, и является сознательным нарушением Закона ради жизненно важных общественных целей (сохранение экосистем, спасение животных и растений, защита прав природы, животных, защита экологических прав граждан и т.п.) (1, 28,29,30).
Идеологом экотажа является американский писатель и экофилософ Эдвард Эбби (1927–1989), который обосновал его применение в своем романе «Банда гаечного ключа» (1975).( 39).
Однако в последнее время наблюдается рост интереса к экотажу со стороны общественности, во многом благодаря публикации книги Андреаса Мальма «Как взорвать трубопровод» и выходу одноименной экранизации.(3).
В настоящее время акции экотажа в защиту природы происходят в всем мире. Вот далеко неполный обзор примеров эффективного применения экотажа.

1. Защита леса и зеленых насаждений путем шипования деревьев

-Организованная в 1990-х голах в США кампания экологической организации «Земля прежде всего!» по вбиванию металлических или фарфоровых шипов в деревья (втыканию металлических или фарфоровых шипов в деревья с целью повреждения пильных полотен лесопильных заводов) спасла сотни гектаров леса и также получила значительное общественное внимание (3).

- В ноябре 2015 г. украинские защитники природы , при поддержке СМИ, устроили шипование дубов в денропарке « Александрия» ( г. Белая Церковь, Киевская область), чтобы прекратить рубку этих деревьев со стороны руководства дендропарка ( 6). В результате к незаконной вырубке дубов было привлечено внимание, рубка была прекращена.
-Осенью 2015 г. в Кировограде ( сейчас Кропивницкий) , Украина, активисты местного “Правого сектора” при поддержке бойцов запасного батальона ДУК и местной самообороны провели шипование деревьев в районе Новониколаевка – Гай десантников. Таким образом активисты пытались уберечь деревья от вырубки и привлечь внимание общественности к незаконному строительству в зеленой зоне города.Часть парка удалось сохранить ( 7).

-В октябре 2015 г. киевские экологи, Украина, при поддержке СМИ организовали массовую акцию по шипованию деревьев в Чернечином лесу под Киевом с целью защитить его от застройки (8). К проблеме Чернечиного леса таким образом удалось привлечь внимание общественности, и в 2018 г. 440 га Чернечиного леса получили статус заказника.
.

- В декабре 2014 г. представители Киевского эколого-культурного центра ,Украина, при содействии СМИ провели шипование деревьев под Киевом в районе Ходосовского археологического комплекса в Киево-Святошинском районе, где осуществлялась незаконная вырубка леса под застройку элитных комплексов ( 26). После проведения акции вырубка прекратилась .

-Активисты общественного движения “Третья позиция” в Чернигове, Украина, в июле 2015 провели шипование деревьев на месте возможной будущей застройки парка Яловщина.

Как сообщили активисты “Третьей позиции”, в первую очередь шиповалась территория, которая может попасть под застройку со стороны местных богачей, которые планируют возвести на месте вырубленных деревьев дорогие коттеджи.
Десяток общественных активистов, вооружившись гвоздями и молотом, в ночь с 27-го на 28-е июля, зашиповали около сотни деревьев, которые могут попасть под вырубку ( 9).

-Осенью 2015 г. киевские защитники природы провели шипование деревьев в урочище Покал в Киеве с целью защитить деревья от возможной рубки ( 25). Часть урочища Покал сохранено до сих пор.

2. Уничтожение охотничьих вышек

- В 2010-х годах в Украине были приняты законы, запрещающие охоту в заповедных территориях. Однако охотники игнорировали эти законы, продолжая убивать животных с охотничьих вышек в заказниках, региональных ландшафтных парках, национальных парках и других заповедных обьектах. В ответ ряд экологических и зоозащитных организаций стали уничтожать незаконные охотничьи вышки в заповедных обьектах ( 10,15,16). С 2014г по 2020 г. по самым предварительным подсчетам в заповедных обьектах защитниками животных было уничтожено несколько сот охотничьих вышек, что говорит о большой эффективности данной общественной акции .

- Защитники животных активно уничтожают охотничьи вышки также в Германии (11,12,13,14,17).В 2014-2015 гг. уничтожение охотничьих вышек отмечено в лесах под Платтлингом, Емтландом, Хеттенсхаузеном, по самым предварительным подсчетам там было уничтожено несколько десятков охотничьих вышек.

3. Уничтожение строительной, лесозаготовительной, горнолыжной, горнодобывающей и другой техники , рекламных билбордов и коттеджей

- В 1984г. пензенская группа радикального экологического движения «Хранители радуги» уничтожила технику, используемую для вырубки леса, заявив затем в письменном сообщении: «Мы вывели из строя технику, используемую для уничтожения Ахунского леса предприятиями Пензы-19. Повреждены два бульдозера ЧТЗ, тягач и экскаватор. Мы также нашпиговали строительными гвоздями деревья на месте лесоповала, что будет способствовать выходу из строя бензопил « (1).

- 23 марта 1995 года в Москве участники радикального экологического движения «Хранители радуги» сожгли строящийся коттедж на территории заказника «Щукинский полуостров». В своем заявлении «Хранители радуги» отметили: «Мы не собираемся допускать очередного варварского уничтожения природы — каждый новый коттедж сгорит так же, как сгорел этот».(1).

-В 1998 г. американская американская экологическая группа «Фронт освобождения Земли» сожгла горнолыжный подъемник в знак протеста против его экологического воздействия (3).

- В 1999 году в национальном парке «Самарская лука» было проведено две радикальных акции по спасению рыбы. 10 июля защитники природы в черных масках из культурного центра «Дупло» и «Хранителей радуги» демонтировали с труб, вмонтированных в плотину, две массивные металлические заглушки. 9 августа 15 активистов разрушили одну из дамб. Эти действия позволили восстановить естественный ход воды в Шелехметской пойме. После этих акций активисты написали, что всего в этом парке есть 17 плотин, которые используются браконьерами для ловли рыбы покатом. Далее они продолжают: «При этом способе на задвижку плотины одевается специальная сетка, через которую, как сквозь дуршлаг, спускается вода. Нужно лишь время от времени вынимать набившуюся в снасть рыбу. С этой плотины зимой браконьеры вылавливали по тонне рыбы в день».(1).

- 9 июля 2000 года на горе Аибга в районе поселка Красная поляна (город Сочи) сожжены две машины (подъемный кран и лесовоз), которые использовались для уничтожения леса. Ответственность за это действие взяла на себя группа «Экологическая революционная альтернатива» (ЭРА), оставившая рядом с местом поджога записку с требованием прекратить вырубки леса. Позже, в сентябре, было сделано новое заявление и на этот раз к двум предыдущим сожженным машинам прибавилось еще три: бульдозер, подъемный кран и ГАЗ-66. ЭРА заявила, что в случае если вырубка леса не будет остановлена, то подобные действия будут продолжаться.(1).

- Лето 2002 года отмечено уничтожением 70 рекламных плакатов и кражей 2 стендов перевозной выставки экзотических животных в Лазаревском и Адлеровском районах города Сочи. Тогда же на стенах и дорожном указателе филиала Утришского дельфинария написано несколько лозунгов: «Дельфинарий — тюрьма!», «Свободу животным!» и другие. 1 августа в столице республики Адыгея — городе Майкоп, атакован передвижной Ростовский зоопарк. На стенах вольеров сделано много разных надписей.(1).

- Летом 2015 г. одесские защитники природы ( Украина) при помощи экскаватора убрали незаконно установленную будку на заповедных землях в районе Одесского питьевого водосбора (19).

- В июне 2017 г. неизвестные подожгли трактор с цистерной возле села Елизоветовка, Днепропетровская область, Украина, , который принадлежал птицефабрике « Орель-Лидер» за то, что это предприятие постоянно в речку Орель незаконно скидывает отходы в птицефабрики (32).

- Осенью 2015 г. на горнолыжном курорте на горе Вурмберг,Германия. была изуродована техника, таким образов защитники природы боролись с расширением горнолыжной зоны и уничтожением леса ( 38).

- В 2015 г. 6 штук лесозаготовительной техники уничтожены огнем в штате Арканзас, США. Все 9 единиц техники были подпалены, в результате чего убыток составляет более $ 1 миллиона. Так защитники леса борются с его губителями ( 33).

- В марте 2015 г. киевляне вышли на защиту леса в Святошинском районе г. Киева, Украина. Возмущение киевлян вызвала несанкционированная вырубка соснового леса вблизи улицы Ушакова в Новобеличах, которая длится уже около недели. Около 30 молодых людей организованной колонной подошли к месту проведения строительных работ.Они поломали забор, что установили строители и сожгли экскаватор ( 34).

- Местная община в северной Бразилии в 2010-х годах пользовалась луками, стрелами, поджигала технику, проводя экотаж, чтобы защитить свой лес от вырубки( 36).

- Защитники лесов в 2015 г. подожгли лесозаготовительную технику, трактор и грузовик в провинции Арауко, Канада ( 41).

- В 2015 г. защитники животных уничтожили технику и транспортные средства в городе Лидкёпинге ,Швеция. Хозяин хотел открыть норковою ферму ( 35).

- В 2015 г. часть бурового оборудования было подожжено группой неизвестных лиц. Это происходит на фоне эскалации сопротивления коренными народами в Нью-Брансуик, Канада, которые хотят защитить свою родину от уничтожения горной промышленностью (41).

4. Уничтожение рыболовных сетей и охотничьих приспособлений для лова животных

- В 2020- 2021 гг . Greenpeace сбрасывал тяжелые валуны в охраняемой зоне Доггер-банк, чтобы повредить сети донных траулеров, ловящих рыбу и наносящих значительный ущерб морской фауне . Это позволило защитить уникальые природные места от уничтожения и привлечь к этой теме внимание СМИ (40).

- В октябре 2020 г. харьковские защитники природы провели акцию по уничтожению браконьерских рыболовных орудий- « пауков» на реке Оскол. Все браконьерские орудия были уничтожены ( 18).

- В январе 2016 г. киевские защитники животных провели выездную акцию экотажа в Закарпатье, Украина, где уничтожили десятки петель, которое местное население выставляет на зайцев (21).

-Осенью 2007 г. представители Киевского эколого-культурного центра провели массовую акцию в Черкасской области, где на речке Рось было уничтожено более 20 браконьерских рыболовных приспособлений- « пауков» ( 20).

5. Уничтожение , шипование незаконных велосипедных трасс ” даун- хилл” и незаконных дорог в дикой заповедной природе

- В 1970-х годах в Бадхызском заповеднике ( Туркмения), активно шиповались незаконные дороги, по которым ездили браконьеры. Однажды таким способом была остановлена армейская колонна из 200 автомашин, пытавшаяся незаконно вьехать в заповедник (2).

- Студенческая дружина охраны природы Донецкого университета, работая в Воронежском заповеднике в летний период 1979-1984 гг., перекрывала и шиповала самодельные дороги и тропинки, ведущие в заповедник. Это позволило значительно снизить поток незаконных нарушителей ( 1).

- В апреле 2020 г. активисты Киевского эколого-культурного центра перекопали дорогу в Броварском районе Киевской области возле с. Бобрик, ведущую к маленькому лесочку, откуда браконьеры вывозили в промышленных масштабах краснокнижные подснежники. Благодаря этой акции заезд в лес на автотранспорте стал невозможен (5).

-Летом 2016 г. киевские активисты ( Украина) – ГО радикальных экологов “Белый орел”, товарищество язычников “Сварог”, клуб велосипедистов “За природу” провели акцию экотажа по уничтожению велосипедной трассы ” даун- хилл” на территории регионального ландшафтного парка» Лысая гора « в Киеве. Было уничтожено десятки незаконно сооруженных в заповедной зоне трамплинов и прочих приспособлений для лихой езды ( 22). Больше незаконные трассы на Лысой горе велосипедисты не делали.

-Летом 2015 г. защитники природы в Киеве ( Украина) уничтожили незаконную трассу велосипедистов « даун-хилл» в национальном природном парке « Голосеевский « ( 23). Больше велосипедисты- нарушители там не появлялись.

- Осенью 2017 г. киевские радикальные экологи зашиповали незаконные трассы джипов и квадроциклов , разьезжающих в заповедной зоне регионального ландшафтного парка ” Трахтемиров”, Киевская область, Украина,уничтожающих колесами редкие растения и животных ( 31). Впоследствии авто-нарушители стали избегать этой территории.

- Защитники природы в 2015 г. перекрыли большими камнями велосипедную трассу на Double Peak, Калифорния (США)( 23).

6. Потопление рыболовных суден

- Американские защитники китов- Sea Shepherd, или «Морские пастухи» ставят целью искоренить пиратское китобойство, убийство бельков, браконьерство, добычу акульего плавника, незаконное разрушение ареалов, грубое нарушение общепринятых законов, касающихся мировых океанов. В 1979 году они выследили и протаранили известное пиратское китобойное судно Сьерра (Sierra) в португальском порту, тем самым закончив его “карьеру”. Затем они уничтожили четыре норвежских корабля и половину исландского китобойного флота.Им не только удалось хорошо запугать браконьеров-китобоев, но и привлечь к теме защиты китов международное внимание (4, 27).

Литература
1.Формэн Д., Хейвуд Б.. Экотаж-2, Руководство по радикальной природоохране, К.. КЭКЦ, 160 стр.
2 . Горелов Ю.К.,, 2005, Опыт нестандартного подхода к охране природы в Бадхызском заповеднике // История заповедного дела. — Борисовка: Заповедник «Белогорье». — С. 68–71.
3. Arridge Alexander, 2023,Should We Blow Up a Pipeline? Ecotage as Other-Defense, Environmental Ethics,Volume 45, Number 4 (Winter 2023): 403–425.
4. Пираты нового времени: кто и зачем охотится на рыболовецкие суда? https://2plus2.ua/ru/zateryannyj-mir/novyny/morski-pastukhy-suchasni-piraty-yaki-zatopliuiut-korabli-ale-riatuiut-ekipazhi
5. КЭКЦ защитил лес с подснежниками от браконьеров-лесорубов, перекопав дорогу https://ecotage.info/spiking-roads/kekts-zashhitil-les-s-podsnezhnikami-ot-brakonerov-lesorubov-perekopav-dorogu/
6. Шипования деревьев в заповедном дендропарке Александрия https://ecotage.info/spiking-trees/shipovaniya-derevev-v-zapovednom-dendroparke-aleksandriya/
7. В Кировограде “Правый сектор” взялся за шиповку деревьев (ФОТО) (Украина) https://ecotage.info/spiking-trees/v-kirovograde-pravyiy-sektor-vzyalsya-za-oshipovki-derevev-foto/
8. Экологи спасают Чернечий лес от застройки https://ecotage.info/spiking-trees/ekologi-spasayut-chernechiy-les-ot-zastroyki/
9. АКТИВИСТЫ “ТРЕТЬЕЙ ПОЗИЦИИ” ПРОВЕЛИ ШИПОВАНИЕ ДЕРЕВЬЕВ В ЯЛОВЩИНЕ. ФОТО https://ecotage.info/spiking-trees/aktivistyi-tretey-pozitsii-proveli-shipovanie-derevev-v-yalovshhine-foto/
10. Народные мстители уничтожили охотничье-браконьерские вышки в месте царской охоты Кучмы и Януковича https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/narodnyie-mstiteli-unichtozhili-ohotniche-brakonerskie-vyishki-v-meste-tsarskoy-ohotyi-kuchmyi-i-yanukovicha/
11. Шесть охотничьих вышек спилены недалеко от города Plattling (Бавария) https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/shest-ohotnichih-vyishek-spilenyi-nedaleko-ot-goroda-plattling-bavariya/
12. Срублены 20 охотничьих вышек в Емтланде https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/srublenyi-20-ohotnichih-vyishek-v-emtlande/
13. Охотники сообщили о 40 случаях уничтожения охотничьих вышек https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/ohotniki-soobshhili-40-sluchaev-vandalizma/
14. Вышка была уничтожена в Хеттенсхаузен (Бавария) https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/vyishka-byila-unichtozhena-pozharom-v-hettenshauzen-bavariya/
15. Защитники дикой природы уничтожают охотничьи вышки для убийства животных. Два видео https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/zashhitniki-dikoy-prirodyi-unichtozhayut-ohotnichi-vyishki-dlya-ubiystva-zhivotnyih-dva-video/
16. Народные мстители уничтожили браконьерские охотничьи вышки в общегосударственном заказнике “Ржищевский” https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/narodnyie-mstiteli-unichtozhili-brakonerskie-ohotnichi-vyishki-v-obshhegosudarstvennom-zakaznike-rzhishhevskiy/
17. Сгоревшие охотничьи вышки (Германия) https://ecotage.info/destruction-of-hunting-towers/sgorevshie-ohotnichi-vyishki-germaniya/
18. Уничтожение браконьерских пауков на реке Оскол. 18.10.2020.
https://ecotage.info/destroying-of-poaching-tools/unichtozhenie-brakonerskih-paukov-na-reke-oskol-18-10-2020/
19. ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНАЯ АКЦИЯ ЭКОЛОГОВ №1: БУДКАМ НЕ МЕСТО НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ https://ecotage.info/video/predupreditelnaya-aktsiya-ekologov-1-budkam-ne-mesto-na-zapovednoy-zemle/
20. Рейд по борьбе с “пауками ” (ВИДЕО) https://ecotage.info/video/reyd-po-borbe-s-paukami-video/
21. Киевские радикальные экологи уничтожили в Закарпатье браконьерские петли https://ecotage.info/destroying-of-poaching-tools/kievskie-radikalnyie-ekologi-unichtozhili-v-zakarpate-brakonerskie-petli/
22. В Киеве защитники памятников природы, архитектуры и веры уничтожили и будут уничтожать на Лысой горе незаконные трассы для экстремального развлечения ” даун- хилл” https://ecotage.info/news/v-kieve-zashhitniki-pamyatnikov-prirodyi-arhitekturyi-i-veryi-unichtozhili-i-budut-unichtozhat-na-lyisoy-gore-nezakonnyie-trassyi-dlya-ekstremalnogo-razvlecheniya-daun-hill/
23. Велосипедную трассу “даун-хил” в национальном парке “Голосеевский” уничтожили (Украина) https://ecotage.info/news/trassa-primacha-v-goloseevo-snova-vhlam-ukraina/
24. Трасса перекрыта камнями на Double Peak, Калифорния (США) https://ecotage.info/news/trassa-perekryita-kamnyami-na-double-peak-kaliforniya-ssha/
25. Шипование деревьев в урочище Покал https://ecotage.info/video/shipovanie-derevev-v-urochishhe-pokal/
26. Ходосовский заповедник экологи будут защищать гвоздями и стальными шипами (ФОТО) https://ecotage.info/spiking-trees/hodosovskiy-zapovednik-ekologi-budut-zashhishhat-gvozdyami-i-stalnyimi-shipami-foto/
27. Пол Уотсон (Paul Watson) https://ecotage.info/video/pol-uotson-paul-watson/
28. Foreman D., Haywood B., ed., 1987. Ecodefence. — Tucson, Arisona:A Ned Ludd Book. — 311 p.
29. 5. Формэн Д., 2002. Основные принципы техники экотажа // Гуманитарный экологический журнал. — Т. 4, в. 1. — С. 114—116.
30. Формэн Д., 2002. Исповедь эковоина. — К.: Киевский эколого-культурный центр. — 156 с.
31. Радикальные экологи зашиповали незаконные трассы джиперов и квадрацитов, разьезжающих в заповедной зоне регионального ландшафтного парка ” Трахтемиров”, уничтожающих колесами редкие растения и животных. Теперь лихие наездники сядут жопой на гвозди. https://ecotage.info/spiking-roads/radikalnyie-ekologi-zashipovali-nezakonnyie-trassyi-dzhiperov-i-kvadratsitov-razezzhayushhih-v-zapovednoy-zone-regionalnogo-landshaftnogo-parka-trahtemirov-unichtozhayushhih-kolesami-redkie-r/
32. Достали. В Днепропетровской области экоактивисты стали поджигать трактора, тайком ночью скидывающие куриное дерьмо из птицефабрик в речку https://ecotage.info/news/dostali-v-dnepropetrovskoy-oblasti-ekoaktivistyi-stali-podzhigat-traktora-taykom-nochyu-skidyivayushhie-kurinoe-dermo-iz-ptitsefabrik-v-rechku/
33. Поджог лесозаготовительной техники https://ecotage.info/news/podzhog-lesozagotovitelnoy-tehniki/
34. Киевляне в знак протеста подожгли строительную технику https://ecotage.info/video/kievlyane-v-znak-protesta-podozhgli-stroitelnuyu-tehniku-foto-video/
35. Поджог техники в Швеции https://ecotage.info/news/podzhog-tehniki-v-shvetsii/
36. Община в северной Бразилии пользуются луками, стрелами, делая саботаж, чтобы защититься от рубки https://ecotage.info/articles/obshhina-v-severnoy-brazilii-polzuyutsya-lukami-strelami-delaya-sabotazh-chtobyi-zashhititsya-ot-rubki/
37. Буровая установка, два грузовика были подожжены в лесах Нью-Брансуик (Канада) https://ecotage.info/news/burovoya-ustanovka-dva-gruzovika-byili-podozhzhenyi-v-lesah-nyu-bransuik-kanada/
38. Борьба против расширения горнолыжного курорта, Германия https://ecotage.info/news/borba-protiv-rasshireniya-gornolyizhnogo-kurorta-germaniya/
39. Эбби Э, Банда гаечного ключа ( перевод) https://ecoethics.com.ua/edvard-ebbi-kniga-banda-gaechnogo-klyucha/
40. Великобритания прекратила «абсурдное» дело против Greenpeace за сброс камней в море https://www.theguardian.com/environment/2022/feb/07/greenpeace-rocks-sea-bottom-trawling-marine-management-organisation
41. Два лесовоза сгорели в провинции Арауко, Канада https://ecotage.info/news/dva-lesovozyi-sgoreli-v-provintsii-arauko-kanada/

A Tale of Two (and More) Models of

Rights of Nature

Matthias Kramm

Environmental Ethics

Volume 47, Number 2 (Summer 2025): 159–180

DOI: 10.5840/enviroethics20252696

Маттиас Крамм — научный сотрудник кафедры этики, теории и истории наук о жизни Тюбингенского университета, Вильгельмштрассе 56, 72074 Тюбинген, Германия. Академическая работа Крамма посвящена вопросам политической философии, неевропейской философии и экологической этики. Работа над этой статьей финансировалась грантом Rubicon (019.212SG.001) от Нидерландского исследовательского совета (NWO). Более ранние версии этого материала были представлены на коллоквиуме KTI в Вагенингенском университете, на встречах Fika юридического факультета Тилбургского университета, на семинаре MANCEPT «Экологическая этика встречается с политической философией» и на конференции IAEP 2023. Автор выражает благодарность за полезные комментарии по этим и другим вопросам от Анны Берти Суман, Эндрю Коэна, Мириамы Крибб, Алессио Герола, Маркку Оксанена и двух анонимных рецензентов этого журнала. https://orcid.org/0000-0002-2021-989X; matthias.kramm@uni-tuebingen.de. 

В современном мире права Природы стали важным правовым инструментом защиты окружающей среды. Некоторые из наиболее влиятельных концепций прав Природы можно найти в незападных контекстах, и на них сильно повлияли экоцентрические представления о Природе. В данной статье рассматривается вопрос о возможности реализации прав Природы и в западных контекстах, с особым акцентом на Европу. Сначала анализируются экоцентрические обоснования прав Природы и обсуждаются две возможные неэкоцентрические альтернативы. Во-вторых, сравниваются две модели реализации прав Природы — модель прав Природы и модель правового субъекта — чтобы показать, как различные комбинации элементов из обеих моделей могут соответствовать различным социокультурным контекстам, включая западные.

1. ВВЕДЕНИЕ

В последние десятилетия права Природы стали важным правовым инструментом для защиты уязвимых экосистем (Стоун, 1972, Юатт, 2017, Кауфман и Мартин, 2021).[1] Вслед за региональными инициативами в Соединенных Штатах, новая конституция в Эквадоре в 2008 году предоставила права Природе. Впоследствии права Природы были включены в правовые рамки других стран, таких как Аотеароа (Новая Зеландия), Боливия, Канада, Мексика, Панама, Испания, Уганда и Соединенные Штаты, на местном, региональном и национальном уровнях.

Хотя эти правовые рамки различаются во многих отношениях, общим знаменателем является то, что Природа или конкретные экосистемы наделены правами в правовом плане. Для судебных разбирательств истцам больше не нужно доказывать, что бизнес-предложение или проект развития может нанести вред их собственным интересам. Достаточно, если существует риск того, что Природа или конкретные экосистемы могут пострадать.[2] В этом случае Природа будет иметь прямой доступ к судам и сможет защитить себя через представителей человека. Более того, в конечном итоге компенсация будет направлена ​​непосредственно Природе. После периода преимущественно негативного опыта в области юриспруденции прав Природы в Латинской Америке из-за конкуренции с национальными проектами по добыче ресурсов, в различных случаях Природа успешно защищала себя через своих представителей от потенциально вредных экономических интересов (Кауфман и Мартин 2017: 134; Кауфман и Мартин 2021: 114).

На сегодняшний день некоторые из наиболее влиятельных концепций прав Природы можно найти в незападных контекстах и ​​они связаны с экоцентрическими представлениями о Природе.[3] В этой статье я исследую, могут ли права Природы применяться и в западных контекстах. Такие случаи, как испанский Мар-Менор и различные региональные инициативы в Соединенных Штатах, демонстрируют, что права Природы и западные контексты де-факто не являются взаимоисключающими. Однако с философской точки зрения необходимо ответить на два вопроса: один касается обоснования концепций прав Природы, а другой — выбора модели прав Природы. Во-первых, могут ли права Природы быть обоснованы экоцентрическими аргументами, и возможны ли также неэкоцентрические аргументы? Во-вторых, какие модели прав Природы существуют, и какая модель лучше всего подошла бы для западного контекста?[4]

В этой статье я утверждаю, что права Природы могут быть реализованы де-факто в западных контекстах, и что неэкоцентрические аргументы могут частично оправдать их реализацию, и существуют модели прав Природы, подходящие для западных контекстов. Во-первых, я рассматриваю как экоцентрические, так и неэкоцентрические аргументы как попытки оправдать права Природы. Во-вторых, я анализирую две модели прав Природы и показываю, как различные комбинации элементов из этих моделей соответствуют различным социокультурным контекстам. С философской точки зрения, экоцентрические аргументы можно разделить на три типа аргументов, основанных на метафизических, реляционных и метаэтических представлениях о Природе. Эти три типа аргументов представлены в первом разделе статьи. Затем я обсуждаю два дополнительных аргумента в качестве кандидатов на неэкоцентрические аргументы: контрактарианскую концепцию Эндрю И. Коэна (Cohen 2007) и концепцию пассивной правовой личности А. Дж. Курки (Kurki 2019). Во втором разделе я анализирую и сравниваю две основные модели, в которых были реализованы права Природы: модель прав Природы и модель правосубъектности, и утверждаю, что различные комбинации элементов обеих моделей подходят для разных социокультурных контекстов, включая западный контекст.

2. ОБОСНОВАНИЕ ПРАВ ПРИРОДЫ:

ЭКОЦЕНТРИЧЕСКИЕ И НЕЭКОЦЕНТРИЧЕСКИЕ АРГУМЕНТЫ

2.1. Экоцентрические аргументы

В этом разделе я представляю экоцентрические аргументы, основанные на трех подходах к пониманию Природы: метафизическом, реляционном и метаэтическом.[5] Первый и третий подходы опираются на определенные идеи западной философии, тогда как второй подход пытается объединить традиционные реляционные онтологии с западным понятием правовой личности.

Первое объяснение носит метафизический характер: Природа — живое существо, и поэтому ей должны быть присвоены права. Это утверждение может основываться на теории воли как права или на теории интересов как права. Согласно первой, Природа или конкретная экосистема должны быть способны определять свои собственные права и, следовательно, осуществлять суверенитет. Поэтому она более требовательна, чем теория интересов как права, согласно которой им достаточно обладать лишь способностью иметь интересы (Венар, 2020).[6] Однако применение концепций воли или интереса к Природе или экосистеме сопряжено с риском произвольности в отношении того, как Природа или экосистемы ограничиваются (Криппс, 2010: 13),[7]почему эти взаимосвязанные и динамичные системы рассматриваются как единое целое (Реган, 1992: 171) и как определяется и устанавливается их воля или интерес (Баард, 2021: 160–161). Для того чтобы этот аргумент сработал, потребовалась бы метафизическая концептуализация Природы, включающая четко определенное понятие воли или интереса.

Второе понимание Природы основано на исконных реляционных онтологиях, согласно которым отношения между сущностями онтологически более фундаментальны, чем сами сущности. В результате западное различие между Природой и культурой заменяется пониманием Природы как Матери-Космоса, как в амазонско-андийской онтологии (Сторини и Квижпе 2019), или как постоянно возникающей сети отношений с предками, как в онтологии маори (Руру 2018).[8] Здесь правосубъектность может быть присвоена Природе или конкретным экосистемам, на основе их статуса родителя или предка. Соответствующая правовая традиция, которая присваивает правосубъектность на основе статуса, — это традиция римского права, которую судьи недавно применяли в судебных делах, в которых участвовали животные (Монтес Франческини 2022: 3–4). Хотя применение этой правовой традиции к Природе или экосистемам все еще потребует преодоления определенных трудностей, таких как переосмысление взаимоотношений человека и Природы с точки зрения родительского или семейного статуса, в принципе это возможно. Однако во многих существующих правовых системах — например, в случаях Эквадора и Аотеароа Новой Зеландии — онтологии коренных народов не рассматривались как оправдание для правозащитной или правовой системы личности. Скорее, правовая система рассматривалась как несовершенное приближение, способное отразить некоторые идеи реляционных онтологий коренных народов.

Третий подход к пониманию Природы носит метаэтический характер: Природа обладает внутренней ценностью, и, следовательно, ей следует приписывать права. Хотя этот подход является метаэтическим, философы, которые признают волю и суверенитет Природы, также могут его поддерживать, поскольку это может привести их к тому, что они будут рассматривать Природу как внутренне ценную постольку, поскольку они считают суверенитет ценным сам по себе. Напротив, критики утверждают, что присвоение прав, основанных на внутренней ценности, является чрезмерно либеральным, поскольку в этом случае права также могли бы быть присвоены красоте, знаниям и произведениям искусства в силу их внутренней ценности, (Баард 2021: 168). Однако это возражение можно преодолеть, различая различные концепции внутренней ценности. Бен Брэдли (2006), например, различает «кантианскую» и «муровскую» концепции внутренней ценности. В то время как «муровцы» приписывают внутреннюю ценность состояниям дел, утверждениям и фактам, «кантианцы» ограничивают свое понимание внутренней ценности свойством существ, требующим от нас рассматривать их как самоцель, уважать их и иметь обязанности по отношению к ним. Определяя внутреннюю ценность «кантианским» способом, можно избежать бесконечной цепочки правообладателей. Однако, прибегая к «кантианской» нормативной структуре, возникает другая проблема, а именно акцент Канта на разуме как на требовании для внутренней ценности. Следовательно, только люди и «минимально рациональные животные» подпадают под эту категорию (Роча 2015). Еще одна проблема метаэтического подхода заключается в обосновании перехода от внутренней ценности к моральным правам, а затем к юридическим правам.[9] Последняя проблема состоит в том, что этот подход требует формы ценностного реализма, хотя и не обязательно точки зрения, согласно которой ценности являются метафизическими сущностями.[10]

2.2. Неэкоцентрические аргументы

После этого краткого обзора экоцентрических аргументов возникает вопрос: можно ли также оправдать права Природы в контекстах, где преобладает неэкоцентрический или антропоцентрический взгляд? Многие западные философы-экологи по-прежнему избегают принятия экоцентрического взгляда на Природу из-за упомянутых выше концептуальных проблем и из-за вопроса о том, как экоцентрическая перспектива может рассматривать случаи, когда права человека противоречат правам Природы (Гим и Ливермор, 2021). В этом разделе я предлагаю два аргумента, которые я считаю кандидатами на неэкоцентрическое обоснование прав Природы, основанные на правосубъектности.

Некоторые ученые утверждают, что правосубъектность может быть присвоена любому субъекту, поскольку это всего лишь юридическая фикция и конструкция. По мнению Ханса Кельзена, концепция правосубъектности — это прежде всего «эвристическая концепция, созданная юридическим познанием — под давлением персонифицирующего, антропоморфного юридического языка — для иллюстрации данных, с которыми необходимо работать» (Кельзен 1992: 46–47). Барт Янсен недавно отстаивал эту точку зрения на правосубъектность как на фикцию в отношении прав Природы (Янсен 2024, см. также Кнаус 2018). Однако я утверждаю, что она проблематична из-за риска того, что она скатится к подходу «все дозволено». Такая точка зрения может привести к нежелательному дуализму между моральными правами и юридическими правами, а также между моральными интуициями и применением права (Гилберт и др. 2023: 369).[11]Некоторые объекты, такие как микроорганизмы, обитающие в человеческих телах, следует исключить из категории субъектов, которым может быть присвоен статус юридического лица, поскольку такая правовая система приведет к постоянному нарушению нами наших обязанностей по отношению к этим субъектам (например, обязанности не причинять вреда) и, таким образом, подорвет правдоподобность прав Природы.

Консеквенциализм и отчасти контрактизм: Природу лучше всего защитить, если она обладает теми же юридическими полномочиями, что и другие юридические лица, и, следовательно, должна быть наделена правами посредством договора между людьми. Этот аргумент в пользу передачи прав Природе основан на последствиях такой правовой реформы. Она предоставила бы Природе юридический доступ к судам так же, как и другим юридическим лицам, таким как корпорации или национальные государства. Только таким образом Природа обрела бы юридическую власть, необходимую для эффективной защиты себя через представителей от экономических и социально-политических интересов.

Однако одного консеквенциализма недостаточно, поскольку передача прав Природе — это не только индивидуальный акт; она требует признания этих прав внутри сообщества. Следовательно, она требует договора между различными сторонами, которые соглашаются передать права субъекту на основе собственных интересов (Коэн, 2007). Согласно этой линии рассуждений, некоторые люди признают, что в их собственных интересах защищать Природу, и присвоение ей прав — лучший способ сделать это. В рамках договорной модели они потребуют от других присвоить Природе моральный статус и правосубъектность в качестве условия их дальнейшего сотрудничества.[12] Этот аргумент является антропогенным и неэкоцентрическим, поскольку права Природе присваиваются не из-за какой-либо конкретной характеристики, а на основании договора между людьми.[13]

Контрактарианизм интерпретирует договоры прежде всего как нечто, на что договаривающиеся стороны соглашаются из собственных интересов. Таким образом, лицо А может потребовать от лица Б предоставить Природе моральный статус и правосубъектность, и лицо Б согласится на эту часть договора из собственных интересов, поскольку договор в целом принесет ему выгоду. Соответственно, нет необходимости убеждать лицо Б дополнительными аргументами (например, внутренней ценностью Природы) в том, что Природе следует предоставить моральный статус и правосубъектность, или что моральный статус и правосубъектность Природы должны быть признаны. Согласно консеквенциалистско-контрактарианскому аргументу, становится возможным передать права требования Природе в рамках договора.

Поскольку люди зависят от Природы для своего выживания, у них есть личный интерес в ее защите, и на этом основании они могут взять на себя определенные обязанности по отношению к экосистемам или Природе в целом.[14] Эти обязанности выходят за рамки простых обязанностей, касающихся экосистем или Природы в целом; Это обязанности перед экосистемами или Природой в целом, поскольку они являются обязанностями, которые мы несем не только перед нечеловеческой Природой, но и перед Природой, которая включает в себя людей (например, самого себя), которые зависят от нее для своего выживания (Pepper 2018).

Однако, основываясь на концепции правосубъектности, предложенной Визой Курки (2019), против этого аргумента можно выдвинуть два возражения. Во-первых, даже если люди заключают договор, согласно которому Природа обладает правовым статусом и может стать правосубъектом, это не означает автоматически, что концепция правосубъектности применима к Природе (Курки 2022: 541). Например, если люди заключают договор, согласно которому единороги становятся правосубъектами, этот договор не будет действительным, поскольку он основан на категориальной ошибке. Второе, связанное с этим возражение, заключается в том, что, поскольку Природе нельзя причинить вред, она не может стать предметом претензий (Курки 2022: 547–551). Однако консеквенциалистско-контрактарианский аргумент больше не требует, чтобы Природе можно было причинить вред, а скорее, чтобы Природе, включая людей, которые от нее зависят, можно было причинить вред.

В отличие от контрактарианской концепции, Курки предлагает альтернативный неэкоцентрический, сентиентистский аргумент, согласно которому совокупность всех разумных существ, которые тем или иным образом зависят от экосистемы, может рассматриваться как пассивное юридическое лицо (Курки 2019: 173). По мнению Курки, только сущности, которые 1) обладают высшей ценностью, 2) могут претендовать на права требования и 3) могут совершать действия, являются кандидатами на юридическую личность (Курки 2019: 64, 138).

Что касается первого критерия, Курки заимствует понятие высшей ценности у Джозефа Раза (1984: 205–206). Раз утверждает, что ценность собаки-компаньона определяется ее отношениями с человеком X. Таким образом, ценность собаки-компаньона является внутренней, но не высшей; высшую ценность имеет только благополучие человека X. Следовательно, внутренняя ценность собаки сопоставима с внутренней ценностью произведения искусства, которое также получает свою ценность от специфических отношений с людьми (Раз 1984: 206).

Второй критерий Курки, согласно которому только субъекты, способные предъявлять права, могут быть юридическими лицами, требует, чтобы другие имели по отношению к ним обязанности. Этот критерий применим к коллективу чувствующих существ, поскольку они могут быть обижены. Третий критерий Курки для юридических лиц заключается в том, что они могут совершать действия. Однако, по мнению Курки, Природа не является ни агентом, ни может совершать действия. Здесь Курки предлагает полезное различие между активной и пассивной правосубъектностью. Что касается корпоративной правосубъектности, Курки утверждает, что коллективные бенефициары, которые «фактически не участвуют в формировании коллективных взглядов группы» (Курки 2019: 170), все еще могут быть пассивными юридическими лицами.

В некоторой степени совокупность всех разумных существ, зависящих от экосистемы, удовлетворяет первому критерию Курки, поскольку некоторые из этих разумных существ являются людьми, обладающими высшей ценностью, ценностью, которую Курки в конечном итоге распространяет на все разумные существа. Кроме того, эта совокупность удовлетворяет второму критерию Курки и модифицированной форме его третьего. Разумные существа, принадлежащие к этой совокупности, могут быть обижены и, следовательно, обладают правами на предъявление претензий и являются — как коллективные бенефициары — кандидатами на пассивную правовую личность (Курки 2019: 64, 138). Аргумент Курки является сентиентистским и неэкоцентрическим, поскольку права присваиваются не самой экосистеме, а совокупности существ, зависящих от нее.

2.3. Проблемы неэкоцентрических аргументов

К сожалению, оба неэкоцентрических аргумента в пользу присвоения прав Природе, которые я представил выше, тем не менее, с трудом соответствуют существующим рамкам прав Природы или преодолевают определенные возражения. Например, Закон Те Ава Тупуа Аотеароа Новой Зеландии признает реку Вангануи неделимым и живым целым, обладающим внутренней ценностью (Министерство юстиции Новой Зеландии, 2017: 12–15).[15] Хотя следует добавить оговорку, что формулировка юридического документа является результатом юридических переговоров, ее можно интерпретировать как использование экоцентрического подхода, который сочетает элементы незападной философии с западным понятием правового лица.[16] Этот экоцентрический подход будет основан на реляционной онтологии философии маори (Крамм, 2020). Согласно этому обоснованию, река Вангануи является живым существом и предком маорийских племен, и мы должны признать ее правосубъектность.

В противоположность этому, Курки отвергает утверждение о том, что экосистемы могут иметь высшую ценность, и утверждает, следовательно, что они не могут быть юридическими лицами. Его аргумент предполагает, что совокупность всех чувствующих существ, которая в той или иной степени зависит от экосистемы, может рассматриваться как пассивное юридическое лицо (Курки 2019: 173). Соответственно, представительный институт Те Поу Тупуа (т.е. «человеческое лицо реки»), который состоит из одного представителя от правительства и одного от иви, будет управлять правовой платформой в интересах пассивного юридического лица, состоящего из группы чувствующих индивидов и существ.[17] Однако остается разница. Неэкоцентричный, сентиентистский подход Курки позволяет рассматривать совокупность чувствующих существ как юридическое лицо, но исключает реку из числа пассивных юридических лиц.

С другой стороны, консеквенциалистско-контрактарианский аргумент предоставляет неэкоцентрическое обоснование для того, чтобы считать реку (всегда понимаемую как включающую в себя людей, которые от нее зависят) сама по себе юридическим лицом. Здесь юридическому обсуждению предшествует моральное обсуждение. Люди заключают моральный договор и принимают на себя определенные обязанности по отношению к реке. Внешние причины — например, река должна быть наделена правом защищать себя от экономических интересов корпоративных юридических лиц — могут мотивировать этот договор. Договор позволяет рассматривать реку так, как если бы она обладала внутренней или высшей ценностью, и включает в себя обязательство выполнять определенные обязанности по отношению к ней. Исходя из этих обязанностей, реку можно рассматривать как обладающую правами на претензии и как юридическое лицо. Таким образом, консеквенциалистско-контрактарианский аргумент кажется ближе к Закону Те Ава Тупуа, чем предложение Курки.[18] Однако по-прежнему отсутствуют дополнительные аргументы в пользу того, что концепция правосубъектности применима к Природе, понимаемой как включающая в себя людей, зависящих от нее, и что Природа может быть подвергнута несправедливости. Для противодействия этим возражениям необходимо было бы изучить, можно ли построить концепцию Природы, которая включает в себя людей и одностороннюю зависимость и которая могла бы стать правосубъектом и объектом несправедливости.

2.4. Обоснование прав Природы с экоцентрической и неэкоцентрической точек зрения

В то время как первые три аргумента (метафизический, реляционный, метаэтический) занимают экоцентрическую позицию, последние два аргумента (консеквенциалистско-контрактарианский, пассивная правовая личность) остаются неэкоцентрическими и рассматривают право как инструмент, который люди используют для уравновешивания правовых требований между человеческими, социальными или экономическими субъектами и Природой.[19] Все пять аргументов по-прежнему сталкиваются с трудностями в полной концептуализации и обосновании прав Природы, но они предоставляют, по крайней мере, частичные аргументативные стратегии, выходящие за рамки юридического фикционализма, для обоснования правдоподобности концепций прав Природы.

В колониальных государствах коренных народов организации коренных народов часто находились в авангарде экологических движений и предлагали экоцентричные политические решения, которые впоследствии были преобразованы в законодательство о правах Природы. Так было и в случае с конституцией Эквадора, хотя политики и экологические активисты, не принадлежащие к коренным народам, также принимали активное участие (Тэнэсеску 2013: 857, Гутманн 2021). В этих случаях концепции прав Природы стали возможностью приблизить космологии и онтологии коренных народов к западной правовой системе, выявить частичные совпадения между правовыми системами коренных народов и западными правовыми системами или, по крайней мере, использовать концепции прав Природы в качестве стратегически полезных инструментов для внедрения концепций и представлений коренных народов на национальном уровне. В то же время, остается важным следить за тем, могут ли концепции прав Природы действительно соответствовать онтологиям и космологиям коренных народов, которые они стремятся представлять, поскольку что-то всегда «теряется при переводе», а неравенство власти может исказить диалог между правительствами поселенцев и коренными народами (Крамм 2024b).[20]

Я рассматривал попытки обосновать права Природы на основе экоцентрических аргументов и онтологий и космологий коренных народов, а также на основе неэкоцентрических аргументов. Третьей альтернативой мог бы быть пересекающийся консенсус (Роулз 1987) или конвергенция (Валье 2011) между сторонниками экоцентрических и неэкоцентрических перспектив права. Кроме того, важно различать обоснование рамок прав Природы, которое может быть экоцентрическим или неэкоцентрическим, и цель или мотивацию введения таких рамок, которая может заключаться, например, в политическом компромиссе в договорном споре или по вопросам собственности (Тэнэсеску 2021: 79).

По меньшей мере в трех случаях в США (Грант Тауншип, Пенсильвания; Хайленд Тауншип, Пенсильвания; Санта-Моника, Калифорния) и одном случае в Испании (Мар Менор) некоренные местные общины продвигали рамки прав Природы для защиты местных экосистем. Антропогенные и сентиентистские аргументы могут частично оправдывать такие рамки в западных контекстах, поскольку они не совместимы с экоцентрическими взглядами на экологическое право.[21]

3. ДВЕ МОДЕЛИ ПРАВ ПРИРОДЫ

После рассмотрения различных обоснований прав Природы в этом разделе обсуждаются их практическая реализация. Рассматривая две преобладающие модели прав Природы, возможные комбинации и их преимущества и недостатки, я предлагаю рекомендации по выбору модели для западных контекстов. Я утверждаю, что наилучшая стратегия заключается не в ограничении выбора между двумя моделями, а в выборе элементов из обеих в зависимости от социокультурного контекста, в котором они должны быть реализованы. Основываясь на работе Крейга Кауфмана и Памелы Мартин (2021), мы можем различить две модели прав Природы. Модель прав Природы (NR) применялась в Эквадоре и Боливии (Тэнэсеску 2013, 2022, Барие 2022).[22] Согласно этой модели, права присваиваются Природе в целом (или признаются).[23]

Кроме того, любое физическое или юридическое лицо может выступать от имени Природы, но не обязано этого делать. Модель NR в первую очередь реактивна, поскольку права Природы защищаются только тогда, когда сообщается о нарушениях. Альтернативной моделью является модель правосубъектности (LP), которая применялась в Аотеароа Новой Зеландии и Колумбии (Министерство юстиции Новой Зеландии, 2017, Веше, 2021). Согласно модели LP, конкретным экосистемам присваивается правосубъектность (или их правосубъектность признается). Модель LP вводит специальные механизмы представительства, так что конкретные лица или группы лиц представляют экосистему перед законом. Эта модель является проактивной, поскольку представители не только активно участвуют в судебных процессах, но и принимают решения по вопросам охраны окружающей среды вне суда.

Эрин О’Доннелл (2019) и Кауфман и Мартин (2021: 220–222) критикуют применение модели LP без учета материальных прав Природы по двум причинам: во-первых, такая концептуализация правосубъектности представила бы Природу как беспомощного ребенка, а людей как могущественного родителя. В действительности же люди зависят от Природы, а не наоборот. Во-вторых, такое сочетание означало бы, что Природа — как юридическое лицо — может быть привлечена к ответственности за причиненный ею ущерб. Однако, таким образом, регулирование воспроизвело бы парадигму, согласно которой Природа подчиняется человеческой воле и человеческим законам. В дальнейшем обсуждении я предполагаю модель LP, которая содержит материальные права Природы.[24]

Подобные специфические права могли бы прояснить различия между применением правового субъекта к людям и его применением к Природе. Во-первых, Природа не может быть привлечена к ответственности за причиненный ею ущерб, поскольку Природа является не просто одним из многих партнеров в отношениях прав и обязанностей с людьми; скорее, она составляет основу этих отношений и гарантирует их существование и сохранение на протяжении времени. Во-вторых, представительство Природы в суде не должно приводить к новым формам патернализма по отношению к людям по отношению к Природе. Это могло бы, например, выразиться в виде принципа предосторожности, согласно которому юридические решения всегда должны быть в пользу Природы, если есть какие-либо сомнения в том, что человеческие проекты могут оказать на нее негативное воздействие. Хотя такой принцип предосторожности уже является частью некоторых рамок защиты прав Природы, использующих модель NR, как, например, в статье 397 конституции Эквадора (Республика Эквадор 2008: статья 397, Марикео-Рассел 2017: 24–25), он также должен быть частью всех рамок защиты прав Природы, использующих модель LP.

В оставшейся части этого раздела я сравниваю два списка аргументов: один в пользу модели NR, а другой — в пользу модели LP. Обе модели возникли в политологии как эмпирические реконструкции, направленные на выявление общих черт между различными случаями нарушения прав Природы. В своей оценке я рассматриваю их как альтернативные модели реализации прав Природы, которые могут быть объединены различными способами в зависимости от социально-политического контекста. [25]

3.1. Аргументы в пользу модели NR

Существует четыре аргумента в пользу модели NR. Первый – это аргумент доступности; одним из преимуществ модели NR  является то, что любое физическое и любое юридическое лицо может предпринять юридические действия от имени Природы или отдельных частей Природы. Например, согласно статье 71(2) Конституции Эквадора, любое лицо может заявить о правах Природы (Республика Эквадор 2008: статья 71). Следуя этому аргументу, каждый человек должен иметь возможность представлять Природу, поскольку все люди зависят от Природы и могут оказаться в положении, когда им придется ее защищать. Однако, существуют также критические замечания в адрес этого аргумента и модели открытого и добровольного представительства, которые я обсуждаю ниже, касающиеся аргумента о постоянстве в пользу модели открытого и добровольного представительства.

Второй аргумент — это аргумент холизма, согласно которому крайне важно защищать Природу в целом, поскольку защита отдельных экосистем (например, реки) без защиты их составляющих (например, источников) не учитывает взаимосвязь Природы. Загрязнение, затрагивающее составляющие Природы, в конечном итоге повлияет на Природу в целом. Одним из примеров этой взаимосвязи являются сложные механизмы обратной связи в карстовых ландшафтах (Гольдшнайдер, 2019). Хотя можно возразить, что модель LP  могла бы ответить на эту критику путем внедрения сети юридически защищенных экосистем, такая сеть всегда будет сопряжена с риском остаться неполной.

Третий аргумент — это аргумент эффективности, согласно которому присвоение прав Природе в целом более эффективно с юридической точки зрения. Например, парламент мог бы принять решение о включении прав Природы в конституцию и реализовать их за одну операцию (Керстен, 2022: 51–58). В противном случае все экосистемы пришлось бы защищать в рамках отдельных правовых систем и включать в экологическое законодательство индивидуально.

Четвертый аргумент — это аргумент эффективности, согласно которому продвижение прав Природы в модели NR более эффективно, поскольку широкие альянсы юристов, активистов и ученых могут способствовать их продвижению, в отличие от рассредоточенных, восходящих, основанных на сообществах, инклюзивных процедур модели LP. Концепция эффективности в этом аргументе остается ограниченной продвижением прав Природы. До сих пор ни одно эмпирическое исследование не сравнивало модель NR и модель LP с точки зрения воздействия их правовых систем на окружающую среду.[26]

3.2. Аргументы в пользу модели LP

С другой стороны, четыре аргумента также говорят в пользу модели LP. Первый — это аргумент о постоянстве: постоянное юридическое представительство облегчает инициирование судебных разбирательств или даже предварительное проведение медиационных процедур. Экономические агенты имеют стимулы к привлечению постоянных юридических представителей на этапе планирования своих проектов (Такач 2021: 571). Институт юридического представительства также сделает более прозрачным вопрос о том, какие экосистемы представлены и защищены, в то время как альтернативное предложение — что любое физическое или юридическое лицо может инициировать судебные разбирательства от имени Природы — не позволит определить, как и какие экосистемы находят юридических агентов, достаточно мотивированных и оснащенных для их представления и защиты.[27] Кроме того, внедрение юридического представительства экосистем добавляет институциональный уровень к механизму прав Природы, который может расширить возможности экологических активистов. После создания институционального органа юридического представительства (например, двух представителей, образующих Te Pou Tupua в деле о реке Вангануи), этот институт пользуется правовой защитой и менее уязвим для внешнего экономического или политического давления, чем отдельные лица.

Второй аргумент — это аргумент адаптации, согласно которому защита конкретных экосистем позволяет адаптировать правовую базу к конкретным характеристикам и требованиям этой экосистемы (Wuijts et al. 2019: 664). Например, критерии оценки благополучия леса отличаются от критериев оценки благополучия прибрежного водно-болотного угодья. Для разных типов экосистем (прибрежные водно-болотные угодья, леса, горы, реки) могут существовать правовые рамки, адаптированные к их индивидуальной динамике. Хотя модель NR также может разрабатывать специфические для экосистем критерии, суд или комиссия научных экспертов должны будут определить их в каждом отдельном деле о правах Природы. В модели LP эти критерии могут быть конститутивной частью правового текста, определяющего права конкретной экосистемы.

Третий аргумент основан на экспертных знаниях; он утверждает, что экспертные знания коренных народов и других традиционных народов в области сохранения экосистем и экологического представительства могут способствовать защите и управлению экосистемой (Беркес и Беркес, 2009). В настоящее время коренные общины поддерживают 80% биоразнообразия Земли, что доказывает их экспертные знания в области сохранения экосистем и биоразнообразия (Нита, 2021: 907). В деле Рио-Атрато создание института опеки — хотя суд и потребовал этого сверху вниз — улучшило процедуру разработки политики защиты экосистемы реки, и в результате процедура теперь более инклюзивна для местных общин (Веше, 2021: 534).

Четвертый аргумент сосредоточен на мобилизации и утверждает, что связь между местными экосистемами и местным населением приводит к отождествлению между Природой и ее хранителями, а также способствует мобилизации местного сообщества и внедрению дальнейших институциональных форматов, таких как системы совместного управления или организация экосистем как общих ресурсов. В отличие от этого, модель NR сопряжена с риском исключения местных участников и, следовательно, превращения в проект, управляемый элитой (Тэнэсеску 2022: 16).

3.3. Выбор модели прав Природы для различных социально-политических контекстов

Хотя эти четыре аргумента в пользу модели NR или LP дают некоторое руководство законодателям и политикам в области охраны окружающей среды, выбор модели для западного контекста не должен ограничиваться выбором либо модели NR, либо модели LP. Лучшая стратегия заключается в том, чтобы учитывать социально-культурный контекст, в котором должны быть реализованы права Природы, и комбинировать элементы этих моделей, чтобы они соответствовали этому контексту. Далее я кратко определю и обсужу три фактора, характеризующие социально-политический контекст.

Первый — это Природоохранное законодательство и система управления экосистемами, действующие в конкретной стране. В некоторых случаях существующее законодательство может допускать введение прав Природы на конституционном уровне (Керстен 2022), в то время как в других случаях изменение конституции может быть крайне проблематичным, например, в странах, где проживает большое разнообразие этнических групп, но отсутствует социальная сплоченность. Система управления экосистемами также может определять, какая модель должна быть реализована. Например, если все вопросы управления водными ресурсами регулируются на национальном уровне, то их решение на местном уровне может оказаться невозможным при поддержке модели LP. В этом случае права Природы следует реализовывать на национальном уровне. Однако, если управление водными ресурсами организовано децентрализованным образом, например, путем делегирования его федеральным органам, модель LP может быть лучшим вариантом.

Второй фактор — вопрос о том, поддерживает ли население в целом или отдельные сообщества права Природы. Если население в целом выступает за такие права, то модель NR будет подходящим вариантом; в противном случае предпочтительнее будет модель LP, поскольку она может применяться в локальных и ограниченных контекстах. Например, в случае с Мар Менор, присвоение этому соленому озеру статуса юридического лица получило значительную поддержку в парламенте. Однако несколько месяцев спустя пятьдесят два парламентария от национально-консервативной партии Vox подали в конечном итоге безуспешную конституционную жалобу против закона, утверждая, что его расплывчатые концепции создают правовую неопределенность и подрывают экономическую свободу и существующую частную собственность (Гомес 2023). В этом случае модель LP, безусловно, была лучшим вариантом, поскольку внедрение модели NR встретило бы гораздо большее сопротивление в парламенте.

Третий фактор возникает, если часть населения поддерживает права Природы, основанные на целостной онтологии, согласно которой права должны быть присвоены Природе в целом. Здесь возникает дилемма: либо права Природы присваиваются Природе в целом и распространяются также на экосистемы, расположенные в тех частях страны, где население не поддерживает никакой целостной онтологии, либо реализуется модель линейного программирования, при которой права Природы применяются только к экосистемам в определенных частях страны, но целостная онтология соответствующего населения остается непризнанной. В этом случае процесс обсуждения среди различных сегментов населения мог бы помочь прояснить, какие элементы этих моделей лучше всего применять и как избежать навязывания правовых требований или маргинализации отдельных философских или онтологических взглядов.

В следующей таблице представлен краткий обзор вышеизложенных аргументов и социокультурных факторов. Эти аргументы могут служить ориентиром для сочетания наиболее подходящих элементов обеих моделей для конкретного западного социокультурного контекста.

Таблица 1. Обзор аргументов в пользу модели прав Природы, модели правосубъектности, и социокультурных факторов, касающихся их применения.

До сих пор я в основном рассматривал модели NR и LP как отдельные понятия. Однако они не являются взаимоисключающими. И испанский случай с Мар-Менор, и колумбийский случай с Рио-Атрато заимствовали элементы из обоих случаев и объединили их (Мар-Менор) или связали с подходами, основанными на правах человека (Рио-Атрато).

В случае с Мар-Менор (2022) юридическое представительство обеспечивает как общую доступность прав Природы, позволяя всем физическим и юридическим лицам защищать эти права в судах или органах власти (Закон штата 2022: статья 6), так и наличие постоянных представителей, организованных в так называемую тьюторию (Закон штата 2022: статья 3). Эта тьютория состоит из трех органов: Комитета представителей, Комиссии по мониторингу и Научного комитета. Цель трех органов — получить как можно более конкретную картину Мар-Менор и его сложных социальных, экологических, а также экономических и политических взаимозависимостей, чтобы обеспечить успех закона (Путцер и Зенетти, 2023).

Таким образом, дело Мар-Менор, кажется, сочетает в себе лучшие стороны обеих моделей в западном контексте. Правовая база гарантирует доступность прав Природы любому физическому и юридическому лицу, постоянное представительство и консультации внутренних и внешних экспертов. Однако остается вопрос относительно возможных противоречий между этими двумя способами представительства: удастся ли опекуну успешно взаимодействовать с третьими сторонами, обращающимися в суд, — покажет практика. Можно, например, представить конфликт интересов между опекуном и третьими сторонами в отношении научной оценки претензий на права Природы, которые необходимо будет урегулировать путем медиации до подачи иска.

Дело о реке Атрато (2016–2017 гг.) началось как иск о защите конституционных прав, поданный в Конституционный суд Колумбии неправительственной организацией Tierra Digna, представлявшей интересы различных этнических общин в департаменте Чоко. В деле о реке Атрато признание реки юридическим лицом стало следствием признания прав человека и биокультурных прав окружающих этнических общин (MacPherson et al. 2020). Суд объединил экоцентрический подход, признающий правосубъектность экосистемы, с реляционным подходом, связывающим эту правосубъектность с коллективными правами окружающих этнических общин (например, правом на культуру и территорию). В 2018 году Министерство окружающей среды и устойчивого развития, следуя предложению истцов, создало «Комиссию по охране реки Атрато», коллегиальный орган, состоящий из четырнадцати представителей местных общин, который юридически представляет реку в качестве общинного защитника вместе с Министерством окружающей среды в качестве защитника от имени государства.

Ссылаясь на биокультурные права этнических общин, дело о реке Атрато обеспечивает — по крайней мере, формально — конкретную защиту этнических общин и их интересов в защите окружающей среды, хотя насилие и загрязнение окружающей среды продолжают создавать проблемы. Маурисио Гим и Майкл Ливермор (2021: 1415–1418) в частности утверждали, что защита жизни и здоровья экологических активистов должна иметь приоритет над внедрением прав Природы. Если насилие и репрессии постоянно угрожают гражданам страны или представителям экосистемы, им будет трудно защитить Природу от внешних экономических интересов. В случае реки Атрато, защита прав человека этнических общин стала частью концепции прав Природы. Конечно, такое решение по-прежнему предполагает, что представители согласны со своей ролью в соответствующем правовом устройстве (Тэнэсеску 2022: 113–115) и обеспечены необходимыми финансовыми средствами для выполнения этой роли (Веше 2021: 551). Положительным примером является Соглашение об урегулировании спора вокруг реки Вангануи, в рамках которого значительные финансовые ресурсы были вложены в создание представительного учреждения Те Поу Тупуа (Правительство Новой Зеландии 2014).

Хотя случай Рио-Атрато предлагает инновационный способ решения противоречия между правами человека и правами Природы путем включения обоих в свою структуру, биокультурные права также представляют определенные проблемы. Они применимы только в районах, где существуют этнические общины, демонстрирующие самобытную культуру и определенные отношения с территорией, нуждающейся в защите.[28] Следовательно, в европейском контексте их применение было бы возможно только в саамских, инуитских или других коренных районах. Тенденция биокультурных прав делегировать ответственность за охрану окружающей среды конкретным общинам и переосмысливать эти общины как устойчивых хранителей или управляющих, тем самым освобождая другие общины от их ответственности, также проблематична (Савеха 2021: 93, Петель 2024).

В целом, случаи Мар-Менор и Рио-Атрато демонстрируют, что различные элементы моделей NR и LP могут быть объединены или связаны с подходами к правам человека инновационными способами. Хотя эти новые сочетания еще не выдержали испытания временем, их можно рассматривать как призыв к законодателям и политикам в области охраны окружающей среды к преодолению существующих противоречий

• между обеспечением доступности прав Природы для всех физических и юридических лиц и постоянным представительством назначенных лиц или групп, включая процедуру, легитимирующую их назначение,

• между целостным подходом и правами, адаптированными к отдельным экосистемам,

• между эффективным и фрагментарным внедрением,

• и, наконец, между эффективным внедрением и долгосрочными, инициированными снизу вверх, инклюзивными процедурами и участием местных и научных экспертов.

То, как законодателям и политикам в области охраны окружающей среды следует преодолевать эти противоречия, во многом зависит от социокультурного контекста; например, от того, организовано ли экологическое законодательство централизованно или децентрализованно, поддерживает ли все население или лишь его часть права Природы, и преобладает ли целостная или нецелостная онтология. Следовательно, наилучшая стратегия выбора модели для западных контекстов заключается не в том, чтобы ограничиваться только моделью NR или LP, а в том, чтобы сочетать элементы обеих моделей, исходя из социокультурного контекста, в котором должны быть реализованы права Природы.

4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В данной статье я рассмотрел вопрос о том, могут ли права Природы быть обоснованы и реализованы в западных социокультурных контекстах, сосредоточив внимание, в частности, на Европе. Сначала я представил пять способов обоснования прав Природы и рассмотрел как экоцентрические, так и неэкоцентрические аргументы. Затем я сравнил модель прав Природы и модель правосубъектности и предложил некоторые рекомендации относительно того, какие элементы этих моделей следует выбирать для конкретного западного социокультурного контекста. Я надеюсь, что мой анализ различных обоснований присвоения прав Природе может способствовать рассмотрению рамок прав Природы в западных контекстах, в которых продолжают преобладать неэкоцентрические и антропоцентрические онтологии и космологии. Более того, если моя оценка различных моделей прав Природы и различных социокультурных факторов их реализации сможет послужить руководством, пусть даже в очень ограниченном объеме, для разработки экологического права и политики в западных контекстах, цель данной статьи будет достигнута.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Апаза Уанка, Янет Катия. 2019. «Незападная эпистемология и понимание Пачамамы (окружающей среды) в мире (мирах) идентичности аймара», Международный журнал по преступности, правосудию и социальной демократии 8(3):6–22. https://doi.org/10.5204/ijcjsd.v8i3.1241

Баард, Патрик. 2021. «Фундаментальные вызовы правам природы», в книге «Права природы: переосмысление», под ред. Даниэля П. Корригана и Маркку Оксанена,156–175. Лондон: Routledge. https://doi.org/10.4324/9780367479589-10

Барие, Клетус Грегор. 2022. «Doce Años de Soledad de los Derechos de la Madre».

Огненная Земля в Боливии», Naturaleza y Sociedad: Desafíos Medioambientales 4:142–182. https://doi.org/10.53010/nys4.05

Беркес, Фикрет и Мина Кислалиоглу Беркес. 2009. «Экологическая сложность, нечеткаяЛогика и холизм в знаниях коренных народов», Futures 41 (1): 6–12. https://doi.org/10.1016/j.futures.2008.07.003

Брэдли, Бен. 2006. «Две концепции внутренней ценности», этическая теория и мораль. Практика 9(2): 111–130. https://doi.org/10.1007/s10677-006-9009-7

Коэн, Эндрю И. 2007. «Контрактарианизм, отношение к другим и моральный статус нечеловеческих животных», Журнал прикладной философии 24(2): 188–201. https://doi.org/10.1111/j.1468-5930.2007.00362.x

Коэн, Эндрю И. 2008. «Зависимые отношения и моральный статус нечеловеческих животных», Этика и окружающая среда 13(2): 1–21. https://www.jstor.org/stable/40339157.

Корриган, Дэниел П. 2021. «Права человека и права природы: перспективы аргумента о взаимосвязи», в книге «Права природы: переосмысление», под ред. Дэниела П. Корригана и Маркку Оксанена, 101–120. Оксон: Routledge. https://doi.org/10.4324/9780367479589-7

Крибб, Мириама, Элизабет Макферсон и Аксель Борхгревинк. 2024. «За пределами юридической правосубъектности реки Вангануи: сотрудничество и плюрализм в реализации Закона Те Ава Тупуа», Международный журнал прав человека.https://doi.org/10.1080/13642987.2024.2314532

Криппс, Элизабет. 2010. «Спасение белого медведя, спасение мира: может ли подход, основанный на возможностях, отдать должное людям, животным и экосистемам?», Res Publica 16(1): 1–22. https://doi.org/10.1007/s11158-010-9106-2

Гарсия Руалес, Дженни, Катарина Ховден, Хелен Копнина, Колин Д. Робертсон и

Хендрик Шокенс, ред. 2024. Права природы в Европе: встречи и видения. Оксфордшир: Routledge. https://doi.org/10.4324/9781003318989

Гилберт, Жереми, Илхом Солиев, Энн Робертсон, Саския Вермейлен, Нил У. Уильямс и Роберт К. Грабовски. 2023. «Понимание прав природы: совместная работа в разных и за пределами различных дисциплин», Экология человека 51: 363–377. https://doi.org/10.1007/s10745-023-00420-1

Гольдшнайдер, Нико. 2019. «Целостный подход к защите грунтовых вод и экосистемных услуг в карстовых районах», Карбонаты и эвапориты 34: 1241–1249. https://doi.org/10.1007/s13146-019-00492-5

Гомес, Дэвид. 2023. «Vox lleva al Tribunal Constitucional la ley de Personalidad». Jurídica del Mar Menor», La Verdad. https://www.laverdad.es/murcia/lleva-tribunal-constitucional-20230110124310-nt.html.По состоянию на 19 января 2025

Гуим, Маурисио и Майкл А. Ливермор. 2021. «Куда идут права природы Неправильно», Virginia Law Review 107(7): 1347–1419.

Гутманн, Андреас. 2021. «Пачамама как юридическое лицо? Права природы и Мысль коренных народов Эквадора», в книге «Права природы: пересмотр», под ред. Дэниел П. Корриган и Маркку Оксанен, 36–50. Оксон: Рутледж. https://doi.org/10.4324/9780367479589-3

Янсен, Барт. 2024. «Онтологическое безразличие прав природы», Ливерпуль.

Юридический обзор 45: 171–178. https://doi.org/10.1007/s10991-023-09344-8

Джефатура дель Эстадо. 2022. «19 февраля 2022 г., 30 сентября, Para el Reconocimiento de Personalidad Jurídica a la Laguna del Mar Menor y su Cuenca», Boletín Oficial Del Estado 327: 135131–135135. https://www.boe.es/eli/es/l/2022/09/30/19/con. Дата обращения: 19 января 2025 г.

Кауфман, Крейг М., и Памела Л. Мартин. 2017. «Могут ли права природы сделать развитие более устойчивым? Почему некоторые судебные иски в Эквадоре увенчались успехом, а другие потерпели неудачу», World Development 92(1): 130–142. https://doi.org/10.1016/j.worlddev.2016.11.017

Кауфман, Крейг М., и Памела Л. Мартин. 2021. Политика прав природы: стратегии построения более устойчивого будущего. Кембридж, Массачусетс: MIT Press. https://doi.org/10.7551/mitpress/13855.001.0001

Кельзен, Ганс. 1992. Введение в проблемы теории права: перевод Первое издание Reine Rechtslehre или Чистая теория права, пер. Бонни Литшевски Полсон и Стэнли Л. Полсон. Нью-Йорк: Оксфордский университет. https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780198265658.001.0001

Керстен, Йенс. 2022. Das Ökologische Grundgesetz. Мюнхен: CH Beck.

Кнаус, Стефан. 2018. «Концептуализация человеческого управления в эпоху антропоцена: Права природы в Эквадоре, Новой Зеландии и Индии», Журнал агрокультурной и экологической этики 31: 703–722. https://doi.org/10.1007/s10806-018-9731-x

Крамм, Маттиас. 2020. «Когда река становится человеком», Журнал развития человека и возможностей 21(4): 307–319. https://doi.org/10.1080/19452829.2020.1801610

Крамм, Маттиас. 2024a. «Рецензия на книгу Тило Вешеса «Права природы: О неустойчивом собственном», Environmental Philosophy 21(1): 113–116. https://doi.org/10.5840/envirophil20242113

Крамм, Маттиас. 2024b. «Роль политической онтологии в самоопределении коренных народов», Critical Review of International Social and Political Philosophy 27(5): 714–735. https://doi.org/10.1080/13698230.2021.1997250

Курки, Виса А. Дж. 2019. Теория правосубъектности. Оксфорд: Oxford University Press. https://doi.org/10.1093/oso/9780198844037.001.0001

Курки, Виса А. Дж. 2022. «Может ли природа обладать правами? Это не так просто, как вы думаете», Транснациональное экологическое право 11(3): 525–552. https://doi.org/10.1017/S2047102522000358

Макки, Джон Л. 1990. Этика: Изобретение правильного и неправильного. Лондон: Penguin Books.

Макферсон, Элизабет, Джулия Торрес Вентура и Фелипе Клавихо Оспина. 2020.

«Конституционное право, экосистемы и коренные народы Колумбии: биокультурные права и субъекты права», Транснациональное экологическое право 9(3): 521–540. https://doi.org/10.1017/S204710252000014X

Марикео-Рассел, Атус. 2017. «Права природы и принцип предосторожности», RCC Perspectives 6: 21–28. https://www.jstor.org/stable/26268372.

Маршалл, Вирджиния. 2020. «Снятие завесы с «прав природы»: дихотомия между обычными правами коренных народов и экологической правовой личностью»,

Фиона Харви, корреспондент по вопросам окружающей среды

Пн, 7 февраля 2022 г., 09:00 EST

https://www.theguardian.com/environment/2022/feb/07/greenpeace-rocks-sea-bottom-trawling-marine-management-organisation

Правительственное агентство, отвечающее за защиту морской среды, прекратило дело против Greenpeace по поводу протеста, направленного на препятствование разрушительным методам рыболовства в прибрежных природоохранных зонах Великобритании. 

В феврале 2021 года организация Greenpeace установила валун в морской охраняемой зоне у побережья Брайтона, чтобы сорвать практику донного траления. Фотография: Сюзанна Планкетт/Greenpeace/PA

Судья по делу вынес выговор Морской управляющей организации, заявив, что режим лицензирования, в рамках которого было возбуждено дело, «мог бы лучше использоваться в качестве источника защиты от тех, кто активно стремится нанести вред морской среде».

В ответ на это решение Greenpeace призвал правительство запретить практику донного траления и других видов тяжелого промышленного рыболовства. Морские охраняемые районы (МОР) создаются правительством для защиты морской жизни в водах Великобритании путем ограничения рыболовства и восстановления видов. Министры пообещали защитить 30% морских акваторий Великобритании в рамках более широкой программы охраны природы. Однако некоторые виды рыболовства по-прежнему разрешены, включая донное траление, которое разрушает морское дно и, по мнению экспертов, крайне вредно для многих видов. Донное траление также является значительным источником выброса углерода, поскольку морское дно обычно служит ценным поглотителем углерода, поглощая парниковые газы из атмосферы, но при нарушении целостности превращается в источник углерода. В 2020 году протестующие из Greenpeace сбросили большие валуны на морское дно в морской охраняемой зоне Доггер-банк, ключевом районе промысла для донных траулеров, а в следующем году сбросили еще больше в морской охраняемой зоне у побережья Брайтона. Большие гранитные камни были безвредны для морской жизни и поверхностного рыболовства, но они запутываются в утяжеленных сетях донных траулеров, препятствуя этой практике. Морская организация по морскому рыболовству (MMO) возбудила уголовное дело против Greenpeace, утверждая, что система лицензирования запрещает протестующим совершать подобные действия. Однако судья по этому делу, Эдвард Биндлосс, раскритиковал организацию. «До абсурда доходит сам факт этого судебного разбирательства», — сказал судья Эдвард Биндлосс. Он спросил: «Закон 2009 года ввел режим лицензирования для защиты морской среды, и Greenpeace также стремился защитить морскую среду. Должна ли MMO преследовать во имя защиты морской среды действия ответчиков, пытающихся привлечь внимание к предполагаемым неудачам правительства в отношении защиты морской среды?» Он добавил: «Одна из ироний этого судебного разбирательства заключается в том, что и MMO, и Greenpeace стремятся улучшить морскую среду». «Стороны в этом деле должны быть союзниками, а не противниками. Они должны действовать согласованно, учитывая, что их заявленные цели и задачи совпадают. Greenpeace должен поддерживать режим лицензирования, а MMO должен поддерживать предотвращение любых вредных методов глубоководного рыболовства на важных морских участках. До абсурда доходит сам факт этого судебного разбирательства».

В понедельник утром Управление морского рыболовства (MMO) решило не представлять доказательств против Greenpeace, в результате чего был вынесен оправдательный вердикт. Джон Совен, уходящий исполнительный директор Greenpeace, которому были предъявлены обвинения, сказал: «Роль MMO заключается в защите наших морских экосистем, что является жизненно важной задачей в условиях климатической и природной чрезвычайной ситуации. Наши действия были направлены на безопасную защиту природы от разрушительного рыболовства в районе, обозначенном как охраняемый, но где MMO с треском проваливает свою работу. Тратить время суда и государственные деньги на преследование нас именно за это, как сказал судья, абсурдно». Он добавил: «Это явный сигнал министру окружающей среды принять необходимые срочные меры для активной защиты наших океанов от промышленного рыболовства и прекратить выдачу лицензий на разрушительные суда и методы рыболовства во всех морских охраняемых районах Великобритании».

В своем заявлении MMO сообщила: «В исключительных случаях MMO, принимая во внимание все обстоятельства и особенно глубину и объем комментариев уважаемого судьи по этому вопросу, решила, что надлежащим образом будет предложить не представлять доказательств по всем обвинениям в обвинительных актах против обоих подсудимых». В прошлом году природоохранная группа Oceana утверждала, что лицензии на донный траловый промысел в водах Великобритании могут быть незаконными.

Правительство предприняло первые шаги по ограничению донного тралового промысла в природоохранных зонах, но Greenpeace заявила, что необходимо сделать больше. Представитель MMO заявил: «Выводы суда по этому делу ясно показали, что MMO имеет юрисдикцию для возбуждения уголовного дела, и что Greenpeace обязана соблюдать режим морского лицензирования. Следует отметить, что с момента начала разбирательства Greenpeace не осуществляла никакой дальнейшей деятельности без лицензии. MMO решила не продолжать судебное преследование. При этом мы ожидаем, что Greenpeace, в соответствии с комментариями, продолжит это делать. «Принятое уважаемым судьей решение, поддерживать и соблюдать правила морского лицензирования в будущем».

«В случае возникновения нелицензированной деятельности в будущем мы продолжим расследование и рассмотрим меры принудительного исполнения в соответствии с нашей опубликованной стратегией соблюдения и обеспечения выполнения требований». МОР не ответила на запрос Guardian о том, во сколько обошлось судебное преследование, но затраты для налогоплательщиков, вероятно, составят как минимум десятки тысяч фунтов стерлингов.

А. С. Арридж

Should We Blow Up a Pipeline? Ecotage as Other-Defense A. S. Arridge Alexander

Environmental Ethics

Volume 45, Number 4 (Winter 2023): 403–425

DOI: 10.5840/enviroethics202382863

Александер Арридж — кандидат философских наук в Оксфордском университете. Он хотел бы поблагодарить Андреаса Мальма, Роджера Криспа и двух анонимных рецензентов за их полезные комментарии к более ранним версиям этой статьи. Он также хотел бы поблагодарить слушателей Международного общества экологической этики, Оксфордского университета, Университета Гумбольдта, Иллинойского технологического института и Университета Теннесси в Ноксвилле за их отзывы и обсуждения. alexander.arridge@st-annes.ox.ac.uk. 

Экотаж, или уничтожение собственности ради достижения экологических целей, начинает заново утверждаться как в качестве темы для общественного обсуждения, так и в качестве радикальной активистской тактики. В ответ на эти события в небольшой, но растущей академической литературе задается вопрос, может ли экотаж быть морально оправдан, и если да, то при каких условиях. Данная статья вносит вклад в литературу, утверждая, что случаи экотажа частично оправданы, поскольку они являются случаями эффективной и соразмерной само- и/или чужой защиты. Разъяснив и обосновав свой центральный тезис, данная статья завершается кратким рассмотрением некоторых других морально значимых особенностей экотажа, которые могут говорить за или против его общей оправданности в конкретных случаях.

1. ВВЕДЕНИЕ

Экотаж — это преднамеренное уничтожение имущества, осуществляемое с целью достижения экологических целей. Подобные действия ненадолго привлекли внимание СМИ, когда в 1998 году американская экологическая группа «Фронт освобождения Земли» сожгла горнолыжный подъемник в знак протеста против его экологического воздействия (Дежевски, 1998). Организованная кампания «Земля прежде всего!» по вбиванию металлических или фарфоровых шипов в деревья (втыканию металлических или фарфоровых шипов в деревья с целью повреждения пильных полотен лесопильных заводов) также получила значительное общественное внимание (Вандерхайден, 2008: 302, Вандерхайден, 2005: 440–441, Вандерхайден, 2008: 302). Однако с тех пор экотаж практически исчез из поля зрения общественности.[1] Возможно, это связано с тем, что экотажа было не так уж много, на что можно было бы обратить внимание общественности: большинство видных экологических групп в Европе и США твердо привержены активистской тактике массовых протестов и гражданского неповиновения и избегают любых форм насильственных действий, включая тот вид насилия против собственности, который характерен для экотажа.[2]

Однако в последнее время наблюдается рост интереса к экотажу со стороны общественности, во многом благодаря публикации книги Андреаса Мальма «Как взорвать трубопровод» и выходу одноименной экранизации.[3] Более того, некоторые активистские группы участвовали в небольших актах экотажа, например, Greenpeace сбрасывал тяжелые валуны в оживленные рыболовные районы, чтобы повредить сети траулеров (Харви, 2022).[4] Тот факт, что экотаж не стал более значимой частью современного климатического движения, тем не менее, удивителен. Саботаж широко использовался радикальными флангами многих самых известных социальных движений двадцатого века, включая первую волну феминизма, борьбу против апартеида и движение за гражданские права (Мальм, 2021). Учитывая, что климатический коллапс (по всей видимости) является столь же неотложной несправедливостью, как и те, которые были объектом предшествующих движений, возникает вопрос: почему климатическое движение не породило радикальное крыло, занимающееся экотажем (см. Батлер 2021)?

Возможно, следует ожидать, что это произойдет: по мере того, как время, оставшееся для решения климатического кризиса, становится все короче, а активистский инструмент ненасильственного гражданского неповиновения доказывает свою неспособность самостоятельно добиться решения климатического кризиса, экотаж может стать более заметной частью радикального климатического движения. Это делает задачу осмысления моральности экотажа одновременно неотложной и важной.

В (частичном) ответе на эту задачу данная статья структурирована следующим образом. Остальная часть §1 уточняет мое определение экотажа и помещает мой аргумент в контекст литературы. В §2 затем представлена ​​формализованная версия моего аргумента, завершающаяся утверждением, что случаи экотажа оправданы в той мере, в какой они являются случаямиэффективной и соразмерной само- и/или чужой защиты.[5] §§3–5 затем пошагово разъясняют и защищают этот аргумент, показывая, что его вывод является обоснованным. В §6 дается краткое замечание о том, когда случаи экотажа могут быть в целом оправданы, с учетом других морально значимых особенностей этих действий, влияющих на их оправданность. §7 дает заключение.

1.1. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭКОТАЖА

Экотаж — это преднамеренное уничтожение имущества, осуществляемое с целью достижения экологических целей. При таком широком определении к экотажу может относиться огромное количество действий: прокалывание шин внедорожников, чтобы отбить желание их использовать, уничтожение горнодобывающего оборудования, чтобы сделать будущие инвестиции в добычу более дорогими, и подрыв нефтепроводов, чтобы отбить желание проводить дальнейшую разведку нефтяных месторождений — все это возможные примеры экотаж. Класс действий, удовлетворяющих этому определению, настолько широк по двум причинам. Во-первых, экологических целей множество; во-вторых, «имущество» — это широкий термин, охватывающий все, что находится в законной собственности.

В данной работе не рассматривается вопрос о том, что можно считать экологической целью. «Экологическая цель» трудно поддается абстрактному определению, и защита какого-либо конкретного определения, очевидно, не послужит целям данной работы. До тех пор, пока случай эко-защиты является примером эффективной и соразмерной защиты других, этот акт частично оправдан; я буду утверждать, что этот вывод справедлив независимо от того, какова именно цель, которую преследует действующий субъект.[6] Однако, если бы мы хотели получить более точное определение «экологической цели», нам следовало бы обратиться к заявленным целям тех, кто наиболее тесно вовлечен в экологическую практику (т. е., экологических активистов). «Экологические цели» тех, кто занимается экологической практикой, варьируются от сокращения выбросов парниковых газов и содействия и защиты биоразнообразия до сокращения пластиковых отходов и содействия переработке; все эти вещи вполне могут быть квалифицированы как экологические цели, и любое абстрактное определение должно было бы учитывать это широкое разнообразие целей. В целях изложения, однако, я предпочитаю представить свой аргумент в терминах знакомой и очевидной экологической цели сокращения выбросов CO₂; читатель, однако, волен использовать собственное понимание этого термина по своему усмотрению.

Собственность, как я ее понимаю, — это все, что находится в законной собственности. Кроме того, я полагаю, что какой-либо объект собственности уничтожается именно тогда, когда он становится неспособным выполнять свою предполагаемую функцию: уничтоженная рыболовная сеть — это сеть, которая не может ловить рыбу; уничтоженный нефтепровод — это трубопровод, который не может транспортировать нефть и т. д. Я не буду углубляться в метафизику уничтожения собственности здесь — надеюсь, для целей этой работы достаточно ясно, в чем заключается уничтожение собственности.

Итак, вот определение экотажа, с которым работает эта статья: экотаж — это преднамеренное уничтожение собственности, осуществляемое с целью достижения экологических целей. В следующем разделе кратко обсуждаются существующие обоснования экотажной политики и рассматривается мой подход, ориентированный на защиту других, в контексте этих взглядов, прежде чем в следующем разделе будет представлен основной аргумент.

1.2. СУЩЕСТВУЮЩИЕ ОБОСНОВАНИЯ ЭКОТАЖА

Немногие философы пытаются обосновать экотаж напрямую: большинство попыток обоснования начинаются с обоснования практики негражданского неповиновения, а затем переходят к аргументации того, что экотаж при определенных условиях может квалифицироваться как допустимое негражданское неповиновение. Однако, прежде чем рассматривать эти последние подходы, давайте сначала рассмотрим подходы прямые.

Лай и Лим (2023) пытаются обосновать экотаж непосредственно с точки зрения справедливости. Они утверждают, что экотаж может быть частично оправдан, поскольку он справедливо распределяет издержки экологических действий: те, кто в наибольшей степени ответственен за разрушение окружающей среды, страдают от последствий экологических действий, поскольку их собственность будет уничтожена. Лай и Лим также утверждают, что экотаж может быть лучше с точки зрения справедливости, чем некоторые менее целенаправленные формы ненасильственных действий: вред от ненасильственных действий, например, блокирования дорог, часто несут члены общества, которые сравнительно менее ответственны за разрушение окружающей среды, чем соответствующие цели экотажа. Экотаж может быть оправдан, поскольку он справедлив.

Анализ Лая и Лима не конкурирует с обоснованием защиты других, представленным в этой статье. Более того, я полагаю, что мое обоснование защиты других включает в себя обоснование справедливости, поскольку логика защиты других одновременно объясняет, кого законно преследовать, и почему справедливо, чтобы они стали объектом преследования. Как я покажу позже, субъект является законной целью экотажной деятельности, и справедливо преследовать его, на тот случай, если он сам стал жертвой ее вреда, виновно и неправомерно участвуя в деятельности, наносящей ущерб окружающей среде. Мое обоснование защиты других также предлагает надежное объяснение допустимых пределов экотажной деятельности, чего не удается Лаю и Лиму: экотажная деятельность допустима только в том случае, если ее вред i) соразмерен неправомерному вреду, причиненному собственнику, и ii) эффективен в ее предотвращении. Оба эти условия будут подробно объяснены позже: я упоминаю их сейчас только для того, чтобы подчеркнуть, что предлагаемое в этой статье обоснование экотажа, основанное на защите других, делает больше и проникает глубже в цепочку нормативного обоснования, чем подход Лая и Лима, основанный на справедливости.

Второе и последнее прямое обоснование экотажа — это ранняя попытка Мартина (1990) обосновать экотаж на утилитарных основаниях: если благо, являющееся результатом экотажа, перевешивает зло, то он оправдан.

Подобные консеквенциалистские рассуждения, безусловно, будут играть определенную роль в нашем моральном мышлении об экипаже; в §6 я предлагаю несколько кратких соображений о том, когда такие рассуждения могут быть полезны. Но само по себе это кажется крайне недостаточным для того, чтобы охватить уникальную и сложную нормативность рассматриваемого вопроса: по меньшей мере, консеквенциалистские рассуждения с трудом учитывают соображения, основанные на справедливости, которые рассматривают Лай и Лим (2023) и которые, как показывает мое обоснование экотаж, важны. Консеквенциалистские соображения пока останутся на заднем плане. Таким образом, это попытки непосредственно обосновать экотаж. Однако гораздо больше работы было проделано по обоснованию экотаж как особого вида негражданского неповиновения, и именно к этим исследованиям я сейчас и перейду.

Для начала своего изложения я сначала кратко расскажу о том, что такое негражданское неповиновение и почему экотаж является его примером. Гражданское неповиновение широко понимается как незаконное, но ненасильственное действие, основная цель которого — сообщить о несправедливости политикам и общественности; лица, совершающие гражданское неповиновение, принимают юридические последствия своих действий как символическое признание общей легитимности государства (см. Martin 1990: 296, Rawls 1999: 320, Milligan 2013: 104, Lai 2019: 90, Scheuerman 2022: 793, Lai and Lim 2023: 2).[7] Как мы видели ранее, большинство видных экологических групп идеологически привержены действиям такого рода.[8]

Однако действия квалифицируются как негражданское неповиновение, если они не соответствуют ни одному из вышеуказанных условий, за исключением незаконности.[9] Таким образом, по определению, экотаж квалифицируется как негражданское неповиновение, поскольку он включает (насильственное) уничтожение имущества;[10] случаи экотажа могут быть негражданскими и другими способами, но тот факт, что экотаж по своей сути включает насилие над имуществом гарантирует это. Наиболее распространенная стратегия оправдания, используемая защитниками негражданского неповиновения в современной литературе, заключается в утверждении, что принятые оправдания гражданского неповиновения могут быть расширены для оправдания негражданского неповиновения. Сторонники этой стратегии утверждают, что нормативные основания нашей политической обязанности подчиняться законам разумно справедливого общества также могут служить основанием для конкурирующего морального обязательства не подчиняться этим законам гражданским образом, если такое неповиновение эффективно исправит несправедливость, которая характеризует это в остальном разумно справедливое общество (Дельмас 2018 и Лай 2019). Чтобы проиллюстрировать эти взгляды примером: предположим, у нас есть естественный долг содействовать справедливости. В достаточно справедливом обществе эта обязанность содействовать справедливости является основанием для нашей обязанности подчиняться закону.[11] Однако в несправедливом обществе или в ином случае справедливом обществе, которое несправедливо в определенном смысле,[12] эта же самая обязанность содействовать справедливости является основанием для обязанности (или, по крайней мере, разрешения)[13] нарушать закон в стремлении к справедливости. Вопрос о том, следует ли нарушать закон гражданским или негражданским образом, зависит от того, что наиболее эффективно будет способствовать справедливости в данных обстоятельствах. Некоторые предложенные обоснования (примерно) такой формы были явно применены к экотажу (Лай 2019); те, которые не были применены, могут быть таковыми, поскольку экотаж представляет собой своего рода негражданское неповиновение. Если бы пример экотажа эффективно способствовал экологической справедливости, то эти взгляды утверждали бы, что основания нашей политической обязанности подчиняться закону могут породить для нас пропорциональное обязательство (pro tanto) участвовать в экотаже.

Эти стратегии, безусловно, элегантны. Они претендуют на то, чтобы дать единое объяснение как нашей обязанности подчиняться закону, так и допустимости его нарушения, как в гражданском, так и в негражданском порядке: те же нормативные основания, которые объясняют нашу обязанность подчиняться закону в одних обстоятельствах, объясняют допустимость его нарушения в других. У меня нет места, чтобы должным образом рассмотреть эти взгляды здесь. Для моих целей, однако, достаточно отметить, что подобные обоснования совместимы с обоснованием с точки зрения защиты других, которое я предлагаю в этой статье. Это потому, что конкретный случай экотажа может быть (полностью) оправдан на нескольких основаниях, в этом случае его обоснование будет переопределено; Возможно также, что конкретный пример экотаж подкрепляется несколькими обоснованиями pro tanto, комбинация которых в целом его оправдывает.[14] В любом случае, истинность вышеуказанного рода обоснований никоим образом не исключает обоснованности особого рода обоснований, которые я предлагаю в этой статье.[15]

Еще одна известная стратегия в литературе о негражданском неповиновении, и та, которую я применю исключительно к экотажу, заключается в попытке использовать логику «защитного вреда» для оправдания определенных видов негражданского неповиновения. Пастернак (2019) применяет логику защитного вреда для оправдания политических беспорядков; Кейни (2015) делает это для (частичного) обоснования права на сопротивление глобальной несправедливости.[16] Действительно, подобные оправдания имеют выдающуюся историю в активистской среде: соучредитель Партии черных пантер Хьюи П. Ньютон использует логику (коллективной) самозащиты для оправдания кампаний негражданского неповиновения, проводимых партией (Ньютон 1967).

Однако логика защитного вреда еще не применялась непосредственно к экотажу.[17] Таким образом, данная статья восполняет этот пробел, применяя логику защитного вреда к экотажу и доказывая, что из этого следует следующий вывод:

Экотаж как защита от других: случаи экотажа оправданы в той мере, в какой они являются случаями эффективной и соразмерной самозащиты и/или защиты от других.

Аргумент, который я использую для того, чтобы прийти к этому выводу, формально изложен в следующем разделе.

2. ЭКОТАЖ КАК ЗАЩИТА ДРУГИХ

Представленный мной аргумент выглядит следующим образом:

Экотаж как защита других 

P1. Неконтролируемое изменение климата нанесет серьезный вред многим нынешним и будущим людям;

P2. Некоторые агенты (климатические агрессоры) виновно и неправомерно участвуют в деятельности, которая вносит огромный вклад в изменение климата (например, нефтяные компании);

Таким образом,

IC1. Климатические агрессоры виновно и неправомерно наносят вред многим нынешним и будущим людям;

P3. Агрессоры несут ответственность за эффективный и соразмерный защитный вред, когда они виновно и неправомерно причиняют вред другим (жертвам);

P4. Жертвы или агенты, действующие от имени жертв, в определенной степени имеют право причинять защитный вред агрессорам, при условии, что этот защитный вред является эффективным и соразмерным;

Таким образом,

IC2. Климатические агрессоры подвержены защитному вреду, и жертвы климатических атак или агенты, действующие от их имени, в значительной степени имеют право (эффективно и пропорционально) причинять им защитный вред;

Учитывая, что

P5. Саботаж имущества климатического агрессора (экотаж) является вредом, который может быть как соразмерным, так и эффективным в прекращении или замедлении деятельности климатического агрессора, вызывающей изменение климата;

Тогда

С. Случаи экотажа, поскольку они являются примерами эффективной и соразмерной само- и/или чужой защиты, в значительной степени оправданы.

В следующих разделах (§§3–5) приведенный выше аргумент шаг за шагом разъясняется и обосновывается, и ставится цель показать его обоснованность.

3. ЗАЩИТА ЭКОТАЖА КАК ЗАЩИТЫ ДРУГИХ: КЛИМАТ-АГРЕССОРЫ

Предпосылка 1 («неконтролируемое изменение климата нанесет серьезный вред многим нынешним и будущим людям») несомненно верна. Если бы это было не так, зачем вообще что-либо делать для смягчения климатического кризиса?

Конечно, истинность Предпосылки 1 зависит от удовлетворительного решения проблемы нетождественности: для истинности этого утверждения нам необходимо такое объяснение вреда, которое объясняет, как будущие поколения страдают от изменения климата, даже несмотря на то, что они обязаны ему своим существованием (Парфит, 1984). Неудивительно, что я не берусь за эту задачу в данной работе. Мы могли бы, например, посчитать, что здесь лучше всего подходит несравнительное объяснение вреда, согласно которому будущие поколения страдают от изменения климата постольку, поскольку их жизнь в некотором смысле ухудшается в результате этого; Или, возможно, подойдет неконтрфактуальный, но все же сравнительный подход к оценке вреда, согласно которому будущие поколения страдают постольку, поскольку их положение ухудшается по сравнению с нынешними поколениями или ухудшается по сравнению с каким-либо другим морально значимым стандартом благополучия.[18] Мы могли бы попытаться утверждать, что можем сравнивать уровни благополучия среди возможных будущих людей, когда эти люди разделяют некоторую морально значимую идентичность (например, как люди, являющиеся результатом моего выбора) (Вольф, 2009). Наконец, мы могли бы разрешить проблему неидентичности, заявив, что она основана на ошибке (Вейнберг, 2008). Однако выбранное нами решение (или разрешение) не имеет значения для моих целей. Для целей данной статьи важно лишь то, что при некотором правдоподобном понимании вреда неконтролируемое изменение климата серьезно навредит многим нынешним и будущим людям. Это кажется совершенно очевидным.

Прежде чем перейти к Предпосылке 2, я должен отметить, что я буду обосновывать свое оправдание экотажа только неправомерным вредом, причиняемым людям агрессорами климата. Это, конечно, упущение, сделанное с сожалением ради экономии места: многие нечеловеческие существа пострадали и пострадают (неправомерно) от изменения климата, и поэтому причиненный им вред в принципе также может служить оправданием экотаж на основании защиты других. Однако сложности установления того, так ли это, будут оставлены на другое время. Сейчас достаточно показать, что экотаж частично оправдан на основании защиты других (людей), а не на основании защиты других (существ) или даже защиты других (живых существ).

Вторая предпосылка требует более подробного анализа. Вторая предпосылка гласит, что определенные субъекты преступно и неправомерно участвуют в деятельности, которая вносит огромный вклад в изменение климата. Для начала отметим, что под второй предпосылкой я подразумеваю прежде всего определенных коллективных субъектов, например, крупные нефтяные компании, крупные лесозаготовительные компании или промышленных фермеров, а не отдельных субъектов, таких как вы или я. Это не отрицает ответственности отдельных субъектов за вред, причиняемый изменением климата. Я сосредотачиваюсь на климатических агрессорах, которые являются коллективными субъектами, потому что, по крайней мере, некоторые из этих коллективных субъектов вносят гораздо больший вклад в изменение климата, чем любой отдельный человек: всего 100 компаний выбросили 71 процент всех выбросов парниковых газов с 1998 года (Гриффин 2017: 10). Следовательно, если из вклада в изменение климата вытекает что-либо моральное, то мы сможем увидеть это наиболее очевидно, сосредоточившись на этих субъектах, которые вносят наибольший вклад. Вопрос о том, применим ли мой аргумент к отдельным субъектам и в какой степени, остается на усмотрение читателя.

Первое, что необходимо сделать для обоснования P2, — это обосновать утверждение, что эти климатические агрессоры (нефтяные компании, мясоперерабатывающие предприятия и т. д.) на самом деле являются агентами, способными совершать преступные и противоправные действия. В защиту этого утверждения отметим, во-первых, что мы рассматриваем эти коллективные образования как агентов, как в праве, так и в диалоге, и не считаем это странным. Мы свободно говорим такие вещи, как «Shell сделала это», «BP признана виновной в этом» и т. д. В некоторых представлениях о морально ответственном субъекте, участие в реальных практиках, обязывающих к ответственности, таким образом, является достаточным основанием для квалификации в качестве морально ответственного агента (например, Стросон, 1962).

Даже если мы не принимаем эти взгляды, наша практика здесь все равно должна служить полезным ориентиром для понимания реальности. Эти коллективные образования обладают способностью к принятию решений и причинно-следственными связями, независимыми от способностей отдельных лиц, частично входящих в их состав: например, когда совет директоров принимает решение, это решение приписывается совету, рассматриваемому как единое и созидательное целое, а не совокупности отдельных лиц, входящих в его состав. Даже при весьма требовательных взглядах на условия ответственного поведения, некоторые коллективные образования будут соответствовать критериям, по крайней мере, минимально ответственных субъектов (Петтит, 2007).

Действительно, учитывая важность приписывания субъектности коллективным образованиям для нашей обычной практики ответственности, мы можем предположить, что учет субъектности определенных коллективных образований — тех, которых мы обычно считаем ответственными в законе и в разговоре — сам по себе должен служить условием правдоподобности любого объяснения морально ответственного субъекта. Что касается нашего понимания морали экотажа, то у нас есть веские основания принимать нашу практику ответственности за чистую монету: когда мы говорим так, как будто эти коллективные образования являются субъектами, мы не ошибаемся.

Принимая это, все же необходимо показать, что i) эти субъекты (агрессоры изменения климата) виновны в своей деятельности, вызывающей изменение климата; ii) эта деятельность является неправильной и iii) эта деятельность вносит огромный вклад в изменение климата.

Чтобы обосновать утверждение об их неправоте, мне нет необходимости предполагать какое-либо конкретное объяснение неправильности: вместо этого я утверждаю, что эти действия обладают множеством особенностей, которые, по отдельности или в совокупности, являются неправомерными с точки зрения большинства правдоподобных объяснений неправильности. Эти неправомерные особенности, которые будут разъяснены чуть позже, заключаются в следующем: климатические агрессоры i) давно знают, что их действия ii) чрезвычайно вредны и iii) предотвратимы.

Нефтяные компании, например, уже много лет знают о том, как их деятельность вводит ограничения на изменение климата и о его пагубных последствиях (Франта, 2018). Большая часть первоначального климата финансировалась крупными исследованиями нефтяных компаний; Осознав о парниковом эффекте задолго до политиков и общественности, эти компании использовали эту информацию исключительно для планирования разведки нефти в теоретической тающей Арктике и для планирования повышения высоты своих нефтяных высот в связи с повышением уровня моря (Маккиббен, 2019: глава 7). Более того, причина и последствия изменения климата в настоящее время широко известны и освещаются в средствах массовой информации, неправдоподобно предполагая, что климатические агрессоры не знают о пагубных экологических последствиях своих действий[19]; Правительство, это признак неправомерности.

То, что деятельность климатических агрессоров вносит огромный вклад в изменение климата и, следовательно, по принципу P1, чрезвычайно вредна, также очевидно: как я отмечал ранее, 100 компаний выбросили 71 процент всех парниковых газов с 1998 года (Гриффин 2017: 10). Мы можем усомниться в достоверности этой статистики и, следовательно, в утверждении о том, что деятельность климатических агрессоров чрезвычайно вредна, однако, из-за проблемы учета выбросов углерода: как мы можем отнести эти выбросы к этим коллективным агентам, если эти коллективные агенты действуют от имени отдельных лиц, которые в конечном итоге получают выгоду от этой углеродоемкой деятельности?

Существуют разные способы учета выбросов углерода; Я не хочу вдаваться в детали.[20] Однако одна веская причина приписывать выбросы коллективным агентам, на которых мы сосредоточиваемся, а не отдельным лицам, получающим выгоду от их деятельности, вытекает из того факта, что их деятельность долгое время была предотвратима для этих коллективных агентов таким образом, что их выгоды не доставались отдельным потребителям. Нефтяные компании, например, уже некоторое время знали о существовании жизнеспособных экологически чистых альтернатив своей продукции, и тем не менее активно препятствовали их внедрению, главным образом, активно лоббируя против экологического законодательства (Лавиль 2019, Амброуз 2021). Поскольку эти коллективные агенты обладают экономической властью, позволяющей инициировать переход от углеродоемкой деятельности, чего не может сделать ни один отдельный потребитель, то есть, по крайней мере, одна веская причина приписывать выбросы им, а не потребителям: они добровольно приобретают углеродный долг, отказываясь от использования альтернатив.

Итак: того факта, что климатические агрессоры знают, что их действия крайне вредны и предотвратимы, безусловно, достаточно, чтобы признать их неправоту по большинству правдоподобных объяснений. Все, что остается сделать, чтобы доказать истинность P2, — это показать, что климатические агрессоры виновны в своих неправомерных действиях.

Мы уже видели, что рассматриваемые климатические агрессоры являются коллективными агентами. В нашей обычной юридической и разговорной практике возложения ответственности агент виновен (т.е. заслуживает порицания или похвалы) за какое-либо действие, если он совершает это действие свободно и осознанно.[21] Таким образом, без каких-либо существенных изменений в нашей обычной практике возложения ответственности климатические агрессоры будут виновны в своих действиях, если они совершают их свободно и осознанно.

Мы уже признали, что климатические агрессоры совершают свои (неправомерные) действия, вызывающие изменение климата, осознанно.[22] Остается показать, что они делают это свободно. Для этого нам не нужно углубляться в природу свободного действия. Достаточно отметить, что на первый взгляд действия климатических агрессоров имеют признаки типичного свободного действия: их деятельность является результатом выбора, который они делают в рамках некоторой (корпоративной) процедуры принятия решений, и ничто и никто извне не заставляет этих агентов делать тот выбор, который они делают. Если отдельный агент выбирает, без принуждения, посредством какой-либо процедуры принятия решений, которая может быть ему приписана, совершить какое-либо действие, то это действие обычно рассматривается как свободное и, при отсутствии виновного невежества, как виновное. Я не вижу достаточно глубокого различия между описанными таким образом отдельными агентами и рассматриваемыми коллективными агентами, чтобы считать первых виновными в своих действиях, а вторых — нет. Хотя процедуры принятия решений, используемые коллективными агентами, могут отличаться в некоторых аспектах от процедур принятия решений отдельными агентами,[23] тот факт, что какая-либо такая процедура используется для принятия решения, которое можно отнести только к ним, я полагаю, достаточен для того, чтобы признать действия, предпринятые на основе этого решения, свободными. Климатические агрессоры, по-видимому, виновны в своих действиях.

Однако, прежде чем принять Предпосылку 2, необходимо рассмотреть один вопрос: мы можем считать, что вина климатических агрессоров за их неправомерные действия уменьшается из-за соображений ситуативной моральной удачи. Аргумент ситуативной удачи, как я его назову, звучит так:

P1. Вы несёте ответственность за свои действия только в той мере, в какой вы свободны в отношении этих действий.

P2. В определённых ситуациях накладываются ограничения на диапазон действий, которые вам доступны, тем самым ограничивая вашу свободу в отношении ваших действий в данной ситуации.

C. Таким образом, в ситуациях ограниченной свободы вы несёте меньшую ответственность за действия, которые вы выбираете.

Применяя этот аргумент к случаю климатических агрессоров, мы приходим к выводу, что климатические агрессоры действуют в контексте сложной экономической системы, которая ограничивает или сужает набор действий, из которых они могут свободно выбирать; поскольку их возможности ограничены экономическим контекстом, в котором они действуют, то их вина в отношении действий, которые они совершают, учитывая эти возможности, уменьшается.

Даже если теоретически допустить, что вина может быть уменьшена такими соображениями, этот аргумент, очевидно, не применим к климатическим агрессорам, которых мы рассматриваем. Во-первых, свобода выбора ограничивается только в том случае, если структура этой ситуации находится вне вашего контроля, если эта ситуация навязана вам, а не создана вами. Хотя это может быть верно в случае с отдельными лицами, действующими в контексте заданной им экономической системы, это, вероятно, неверно в случае климатических агрессоров, которых мы рассматриваем. Огромные экономические масштабы некоторых из этих климатических агрессоров дают им значительную власть как для создания, так и для укрепления экономической системы, которая определяет масштаб доступных им вариантов. Только представьте себе огромные суммы, которые некоторые из этих компаний тратят на лоббирование для создания экономического законодательства, которое принимает решения в их пользу (Лавиль 2019, Амброуз 2021). Эта способность создавать и укреплять экономический контекст, в котором они действуют, делает этих климатических агрессоров, по крайней мере, частично ответственными за контекст, в котором они действуют; более того, климатические агрессоры несут двойную ответственность за свои действия, поскольку они являются как авторами этих действий, так и авторами контекста, в котором эти действия совершаются.

Таким образом, предпосылка 2 верна: определенные агенты (климатические агрессоры) виновно и неправомерно участвуют в деятельности, которая вносит огромный вклад в изменение климата. Объединяя это с предпосылкой 1, мы получаем утверждение (IC1) о том, что климатические агрессоры виновно и неправомерно причиняют вред многим нынешним и будущим людям; отныне будем называть любого, кто виновно и неправомерно пострадал от климатических агрессоров, климатическими жертвами.

4. ЗАЩИТА ЭКОТАЖА КАК ЗАЩИТА ДРУГИХ: ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ОБЕСПЕЧИВАЮЩИЙ ВРЕД

До сих пор мы признавали, что климатические агрессоры виновно и неправомерно причиняют вред другим (IC1). Исходя из этой отправной точки, основной аргумент данной работы строится на утверждении (IC2) о том, что климатические агрессоры несут ответственность за причинение вреда в целях самообороны, а климатические жертвы или агенты, действующие от их имени, в значительной степени имеют право эффективно и соразмерно причинять им вред в целях самообороны. Остальная часть этого раздела подробно рассмотрит аргумент между IC1 и IC2, разъяснит его ключевые термины и в конечном итоге покажет, что IC2 является обоснованным.

Первый шаг от IC1 к IC2 — это Предпосылка 3: общее утверждение о том, что агрессоры делают себя ответственными за причинение эффективного и соразмерного вреда в целях самообороны, когда они виновно и неправомерно причиняют вред другим. Под «ответственностью» я подразумеваю, что агрессор несет ответственность за какой-либо защитный вред на тот случай, если бы ему не был причинен вред, если бы кто-то другой причинил ему этот вред. Чтобы проиллюстрировать эту идею, рассмотрим:

Боб-агрессор: Вы идёте по улице, и кто-то (Боб) выскакивает и нападает на вас. Если Боба не остановить, он наверняка сломает вам руку. Его нападение совершенно неоправданно, и он полностью виновен в своих действиях. Единственный способ нейтрализовать нападение Боба и избежать перелома руки — это сломать ему мизинец; вы решаете сделать это и тем самым причиняете ему значительный вред, хотя и меньший, чем тот, который он причинил бы вам.

Наше мнение здесь таково, что вы не делаете ничего противоправного: то, что вы сломали Бобу палец, совершенно допустимо. Это отчасти потому, что, причинив Бобу вред таким образом, вы не причиняете ему вреда: вы не нарушаете никаких прав Боба в данной ситуации, запрещающих ему причинять вред таким образом.[24] Другими словами, вы не причиняете Бобу вреда, сломав ему палец, потому что своими действиями он сделал себя уязвимым для причинения вам вреда в целях самообороны.

Всё вышесказанное верно, даже несмотря на то, что у Боба обычно есть веские основания (возможно, право) не подвергаться вреду; нечто в поведении Боба в данном случае делает его ответственным за вред, причиненный ему в противном случае был бы неправильным. Философы расходятся во мнениях относительно того, что именно представляет собой это «нечто». Некоторые считают, что преступные действия Боба сами по себе объясняют его ответственность за причинение вреда в данной ситуации (Ферзан, 2005); другие считают, что другие особенности действий Боба, помимо самого факта их преступной неправильности, порождают ответственность.[25] Мне не нужно здесь спорить между этими точками зрения. Всё, что мне нужно для развития моего аргумента, это принять Предпосылку 3: пока верно, что вина порождает ответственность за причинение вреда, не имеет значения, почему, с нормативной точки зрения, это утверждение верно. Важно отметить, что ни один философ, занимающийся вопросами самозащиты и защиты других, не оспаривает истинность Предпосылки 3: те, кто нормативно объясняет ответственность с точки зрения какого-либо факта, отличного от виновной неправомерности действий агрессора, прибегают к этому только потому, что считают виновную неправомерность не необходимым условием для привлечения к ответственности; никто из них не оспаривает, что виновная неправомерность является достаточным условием для привлечения к ответственности.

Короче говоря, принятие Предпосылки 3 весьма интуитивно понятно и ставит нас в хорошую философскую компанию. Однако, прежде чем двигаться дальше, необходимо подробнее прояснить ключевое значение Предпосылки 3, касающееся соразмерности и эффективности: как мы увидим, эти условия играют важную двойную роль в моем аргументе.[26] Рассмотрим каждое из них по очереди. Чтобы обосновать условие соразмерности, снова рассмотрим Боба-нападающего. Если бы вместо того, чтобы сломать Бобу палец, единственным способом нейтрализовать его нападение было бы убить его, то у вас не было бы никакой возможности избежать его нападения: убить Боба, чтобы предотвратить травму вашей руки, означало бы причинить Бобу вред, или, другими словами, нанести ему вред, за который он не несет ответственности. Нападение Боба на вас делает его подверженным некоторому вреду, но не всему вреду, и уж точно не такому серьезному вреду, как смерть. Этот результат правдоподобно объясняется наличием ограничения соразмерности ответственности агрессоров за причиненный в целях самообороны вред: величина вреда, за который агрессор несет ответственность, виновно и неправомерно причинив вред другому лицу, в некотором смысле пропорциональна величине первоначального неправомерного вреда, причиненного агрессором.

Уточнение условия соразмерности, выходящее за рамки простого указания на его существование, не является необходимым для решения поставленной задачи, но, вероятно, это условие будет подразумевать, что защитный вред, которому подвергается агрессор, может быть более серьезным, чем первоначальный противоправный вред, но не намного больше. Например, если единственный способ, который мог бы предотвратить мой (неправомерный) щелчок по щеке, — это убить меня, то этот вред будет несоразмерным, и, следовательно, вредом, за который я не несу ответственности.

Но если вы могли бы остановить мой щелчок, щелкнув меня дважды, или, возможно, щелкнув меня дважды сильнее, чем я собирался щелкнуть вас, то, возможно, это соразмерно. Детали, хотя и важны, здесь не имеют значения: важно лишь то, что существует явно некоторое ограничение соразмерности на величину защитного вреда, за который агрессоры несут ответственность.[27] Далее рассмотрим условие эффективности. Очень часто предполагается, что некая форма условия необходимости сопровождает ограничение соразмерности ответственности за причинение вреда в целях самообороны: а именно, агрессоры несут ответственность только за вред в целях самообороны, который является наименее вредным необходимым средством для предотвращения или нейтрализации их первоначального противоправного вреда.[28] Я думаю, что эта формулировка условия необходимости слишком строга, и что нам следует использовать то, что я называю условием эффективности, по крайней мере, по двум причинам. Эти причины становятся очевидными при рассмотрении следующего случая:

Пернатый враг: Предположим, кто-то (А) неоправданно и виновно нападает на вас, и вы можете предотвратить это нападение двумя способами. Вариант первый: сильно ударить А, причинив ему значительный вред; этот вариант действий почти наверняка сработает, и вы это знаете. Вариант второй: использовать перо из кармана, чтобы пощекотать щеку А; учитывая, что А очень чувствителен к щекотке, эта реакция нейтрализует нападение А, причинив ему гораздо меньше вреда.

Хотя второй вариант эпистемологически гораздо сложнее для вас (Как вы могли бы разумно предположить, что А щекотно?) и менее вероятно приведет к успеху (Что, если вы пощекочете не ту часть щеки А?), условие необходимости для защитного вреда, строго понимаемое, обязывает нас принять, что А несет ответственность только за второй вариант: только этот вариант является наименее вредным необходимым средством для предотвращения неправомерного вреда, причиненного А. Выбор первого варианта причинит вред А, поскольку подвергнет его вреду, которому он не подвержен, даже с учетом неправомерной угрозы, которую он представляет для вас.

Я думаю, это явно неверно. Предполагая, что условие соразмерности выполняется для обоих вариантов, А несет ответственность за оба варианта действий. Условие необходимости, в строгом понимании, несправедливо ограничивает ответственность А: агрессор не может рассчитывать на такую ​​строгую защиту от вреда, учитывая, что он виновно и неправомерно непредоставляет своей жертве никакой такой защиты. Такое строгое условие необходимости представляется несправедливым по отношению к жертве.

Я утверждаю, что А подлежит ответственности по Варианту 1, поскольку, хотя он и не причиняет минимального вреда А, это единственный вариант, который одновременно доступен жертве с эпистемологической точки зрения и имеет высокую вероятность успеха; эти субъективные соображения со стороны жертвы должны учитываться при определении ответственности агрессора в отношении доступных вариантов. Условие эффективности, как я его понимаю, может учитывать эти субъективные соображения: хотя оба варианта объективно одинаково эффективны, поскольку оба фактически приведут к нейтрализации противоправного вреда А в случае их реализации, более низкая вероятность успеха Варианта 2 и его эпистемологическая недоступность отрицательно влияют на его сравнительную безвредность, делая его менее эффективным вариантом с точки зрения жертвы, и, следовательно, менее эффективным в целом. Смягчение строгого условия необходимости соображениями эпистемологической доступности и вероятности успеха приводит к гораздо более правдоподобному условию эффективности.

Детализация условия эффективности за пределами этого краткого наброска — задача гораздо более масштабная, чем та, которую может выполнить данная статья. Однако на данный момент я надеюсь, что мы можем принять на основе нашего рассмотрения «Пернатого врага», что некоторая форма условия эффективности, описанная мною, — это условие вида вреда, которому агрессор подвергает себя: агрессор подвергается некоторому защитному вреду только в том случае, если этот защитный вред эффективен, причем эффективность не обязательно означает минимальный вред по причинам, только что обсужденным. Следовательно, мы должны принять Предпосылку 3: агрессоры подвергают себя эффективному и соразмерному защитному вреду, когда они виновно и неправомерно причиняют вред другим.

Прежде чем перейти к Предпосылке 4, отметим, что условие эффективности важно для случая экотажа следующим образом. Вполне возможно предотвратить противоправные действия климатических агрессоров посредством длительной кампании мирных протестов, ненасильственного гражданского неповиновения и постепенного изменения политики. Хотя такой курс действий будет минимально вреден для агрессоров, он может иметь меньшую вероятность успеха и быть менее доступным для нас с эпистемологической точки зрения, чем более прямые и вредные действия, такие как экотаж: условие эффективности оставляет открытой допустимость последнего варианта, тогда как условие необходимости может ее не оставлять. Я расскажу подробнее об эффективности экотажа позже: сейчас я прошу вас принять условие эффективности только как точку абстрактной нормативной теории.

Мы можем предположить, что ответственность агрессора за причинение какого-либо вреда в целях самообороны подразумевает, что его жертвам разрешено причинять им этот вред: если Бобу грозит ломать палец, то, безусловно, вам, как жертве Боба, разрешено причинить ему этот вред. Однако это предположение неверно. Хотя ответственность агрессора способствует допустимости причинения его жертвами эффективного и соразмерного вреда в целях самообороны,[29] другие факторы могут говорить против допустимости этого вреда в целях самообороны и, таким образом, делать его причинение в целом недопустимым. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим

Боб и случайный прохожий: Этот случай идентичен делу Боба-нападающего во всех отношениях, за исключением того, что перелом мизинца Боба в целях самообороны причинит огромный вред какому-нибудь невинному случайному прохожему.

Возможность причинения серьезного вреда невинному прохожему, по всей видимости, делает недопустимым причинение вами вреда Бобу в целях самообороны в деле «Боб и прохожий». Это происходит несмотря на то, что во всех остальных отношениях дело идентично делу «Боб-нападающий»: Боб по-прежнему может получить перелом мизинца, поскольку это эффективный и соразмерный вред, причиненный в целях самообороны, и эта ответственность по-прежнему играет в пользу допустимости причинения ему этого вреда. Однако в деле «Боб и прохожий» эти соображения перевешиваются возможностью причинения вреда невинному прохожему: вред, причиненный в целях самообороны, которому подвержен Боб, больше недопустим.

Существует множество других факторов, которые могут свидетельствовать против допустимости в остальном допустимого защитного вреда; нам даже не нужно начинать рассматривать их здесь. Вместо этого мы можем ограничиться утверждением, что ответственность агрессора за причинение какого-либо защитного вреда подразумевает, что его жертвам частично разрешено причинять им этот защитный вред: ответственность агрессора способствует допустимости причинения им жертвами защитного вреда, но не гарантирует, что этот образ действий в целом допустим, учитывая, что другие соображения могут свидетельствовать против его допустимости. Таким образом, самозащитный вред, по крайней мере, в одном отношении оправдан (и, следовательно, допустим) постольку, поскольку он эффективен, соразмерен и направлен против ответственного агрессора. Думаю, это утверждение не должно вызывать споров.

Однако это утверждение еще не является Предпосылкой 4: Предпосылка 4 — это утверждение о том, что жертвы или агенты, действующие от имени жертв, имеют частичное право причинять вред в целях самозащиты агрессорам, при условии, что этот вред эффективен и соразмерен. Таким образом, чтобы принять Предпосылку 4, необходимо показать, что ответственность агрессора за причинение вреда в целях самозащиты служит не только частичным оправданием для самозащитного причинения вреда жертвами, но и частичным оправданием для агентов, действующих от имени жертв, причинять им вред в целях самозащиты. Прежде всего, следует отметить, что даже если окажется, что только жертвы изменения климата имеют частичное право (само)защитно причинять вред агрессорам, изменяющим климат, это все равно будет важным практическим результатом: существует множество жертв изменения климата по всему миру, к которым будет применяться это частичное разрешение.

Однако нам не следует довольствоваться лишь этим выводом о самообороне. Я не вижу веских причин, по которым подверженность агрессора защитному вреду в каком-либо смысле оправдывала бы самооборону, но никоим образом не оправдывала бы защиту другого лица. Конечно, вполне могут существовать дополнительные нормативные ограничения допустимости защиты другого лица, которые не применяются к самообороне: например, в случаях защиты другого лица жертва может быть обязана дать согласие (или, по крайней мере, не отказываться) на действия другого лица, чтобы спасти себя от вреда (Парри, 2017).[30] Эти дополнительные ограничения могут сделать условия допустимой защиты другого лица более строгими, чем условия самообороны, например; они могут сделать защиту другого лица обязательной в ситуациях, когда самооборона лишь допустима (Фабре, 2007). Однако было бы абсурдно утверждать, что эти дополнительные ограничения, какими бы они ни были, устраняют частично допустимость защиты других лиц, которая вытекает из ответственности агрессора за причинение вреда в целях самообороны. Если ответственность агрессора за причинение вреда в целях самообороны вообще является допустимой, то вероятно, это так для любого субъекта, способного причинить этот вред в целях самообороны, будь то жертва или третье лицо.

Таким образом, выполняется Предпосылка 4: жертвы или агенты, действующие от имени жертв, в определенной степени имеют право причинять вред агрессорам в целях самообороны, при условии, что этот вред является эффективным и соразмерным. Применяя общие Предпосылки 3 и 4 к частному случаю климатических агрессоров и климатических жертв, получаем IC2: климатические агрессоры несут ответственность за причинение вреда в целях самообороны, а климатические жертвы или агенты, действующие от их имени, в определенной степени имеют право эффективно и соразмерно причинять им вред в целях самообороны.

5. ЗАЩИТА ЭКОТАЖА КАК ЗАЩИТЫ ДРУГИХ:

ЭКОТАЖ КАК ЗАЩИТНЫЙ ВРЕД

Остальная часть аргументации развивается несколько быстрее. Предпосылка 5 утверждает, что саботаж имущества климатического агрессора (экотаж) является вредом, который может быть как соразмерным, так и эффективным в прекращении или замедлении деятельности климатического агрессора, вызывающей изменение климата. Это утверждение предполагает, что уничтожение имущества агента является формой вреда; если это делается в экологических целях, то этот вред является экотажем. Мне кажется, это правильный способ осмысления того, что такое уничтожение имущества: это, по крайней мере, соответствует тому, как мы используем обычный моральный язык. Таким образом, экотаж, поскольку он включает в себя уничтожение имущества, является формой вреда.

Суть Предпосылки 5, таким образом, заключается в утверждении, что экотаж может быть одновременно i) соразмерным неправомерному вреду, причиненному агрессором, и ii) эффективным в прекращении или замедлении этого вреда. То, что он может быть соразмерным, несомненно, не вызывает сомнений. Вред от изменения климата невероятно серьезен; хотя вред от экотаж может быть далеко не незначительным, он, безусловно, может быть менее серьезным, чем экологический вред, причиненный самыми худшими агрессорами в области изменения климата; таким образом, он может быть соразмерным. Что такое взрыв трубопровода, когда на карту поставлено благополучие бесчисленных будущих поколений? Эффективность экотаж более спорна. Является ли экотаж в целом эффективным способом прекращения или замедления деятельности агрессора, вызывающей изменение климата, — это эмпирический вопрос, ответ на который потребовал бы погружения в политологию, историю и экономику. Я не могу должным образом ответить на этот вопрос здесь.[31]

Однако, тем не менее, существуют как минимум два надежных механизма, посредством которых экотаж может, по крайней мере теоретически, остановить или замедлить деятельность агрессора, вызывающую изменение климата; учет этих двух механизмов должен дать нам достаточно оснований полагать, что экотаж может быть эффективным, и, следовательно, оправдать наше принятие Предпосылки 5.

Во-первых, существуют прямые последствия экотажа. Если имущество, уничтоженное в результате экотажа, само по себе участвует в деятельности, наносящей вред окружающей среде, то уничтожение этого имущества напрямую останавливает эту деятельность и предотвращает причиняемый ею вред. Теоретически, экотаж может быть эффективным средством предотвращения неправомерного вреда окружающей среде, благодаря этим прямым последствиям.

Во-вторых, существуют косвенные последствия экотажной деятельности для тех, кто борется с изменением климата. Экотаж создает инвестиционный риск, который делает дорогостоящим для загрязнителей дальнейшее загрязняющее действие; зная, что их загрязняющая инфраструктура находится под угрозой из-за перспективы (в той или иной степени допустимого) разрушения, климатические агрессоры могут быть менее вероятны вкладывать средства в такую ​​инфраструктуру в будущем. Это, в свою очередь, уменьшит вредную деятельность климатических агрессоров, предотвращая тем самым будущий неправомерный вред. Ende Gelände, немецкая группа экологических активистов, суммирует этот косвенный механизм в своем слогане «мы — инвестиционный риск».[32] На основании этих соображений у нас есть веские основания полагать, что Предпосылка 5 верна в теории: экотаж — это вред, который может быть как соразмерным, так и эффективным в прекращении или замедлении деятельности климатического агрессора, вызывающей изменение климата. Таким образом, из IC2 и P5 в совокупности следует вывод: случаи экоотступности, поскольку они являются случаями эффективной и соразмерной защиты других, в значительной степени оправданы. В этом заключается главная цель данной работы: я показал, что преднамеренное уничтожение собственности с целью достижения экологических целей может быть, одним важным образом, оправдано. В заключение я кратко рассмотрю, когда такие действия могут быть оправданы в целом.

6. ЭКОТАЖ: ОБОСНОВАН В ЦЕЛОМ?

Хотя экотаж может быть частично оправдан описанным мной способом, вероятно, существует множество других факторов, имеющих отношение к его общему оправданию, и, следовательно, к его допустимости в отдельных случаях. Хотя я не могу надеяться рассмотреть все эти факторы в абстрактном виде, я предполагаю, что, по крайней мере, следующие соображения вполне могут быть расценены как противоречащие экотажу, по крайней мере, в некоторых обстоятельствах.

Первое возражение против экотажа заключается в его рискованности. Взрыв трубопровода, например, может, если не будет сделан осторожно, серьезно навредить невинным прохожим.[33] Даже если эти последствия могут быть лишь предвидены, а не преднамеренны (см. Миллиган 2013: 115), мы можем считать, что риск причинения вреда людям, связанный с экотажем, может склонить чашу весов против его допустимости в определенных случаях.

Вполне возможно, что это так. Будет ли это так, зависит как от нашего общего нормативного отношения к риску, так и от ожидаемой (моральной) ценности конкретного рассматриваемого случая экотажной деятельности. Первый аспект является общим вопросом нормативной теории, который я здесь рассматривать не буду; второй же можно рассматривать только в каждом конкретном случае. Но я не вижу априорных причин, почему, благодаря тщательному планированию и снижению рисков — например, путем выбора удаленных целей или предупреждения тех, кто может находиться в этом районе, о возможном действии, — случаи экотажной деятельности нельзя сделать допустимо рискованными. В определенных обстоятельствах может оказаться, что экотажная деятельность может быть рискованной, не будучи при этом недопустимо безрассудной (см. Миллиган 2013: 113).

Далее, можно предположить, что эко-активизм может иметь обратный эффект. Нанесение вреда влиятельным экономическим агентам в защиту жертв изменения климата может привести к тому, что граждане и правительства будут воспринимать требования климатического движения в негативном свете; требования климатического движения в целом могут быть запятнаны ассоциацией с негражданским неповиновением. Это, в свою очередь, может подавить готовность правительств принимать экологически полезные меры и в конечном итоге может принести больше вреда, чем пользы.[34] Хотя это опять же сложный эмпирический вопрос, на который нельзя ответить полностью здесь, я думаю, что тщательное рассмотрение недавней истории активизма дает нам основания сомневаться в этом эффекте обратного действия.[35] Утверждалось, что многие из основных социальных изменений прошлого века (феминизм первой волны, борьба против апартеида, движение за гражданские права) опирались на насильственные прямые действия или, по крайней мере, на их реальную угрозу, чтобы поддержать цели ненасильственных протестных движений, существовавших параллельно с ними (Мальм, 2021). Именно благодаря целенаправленному насилию в отношении собственности, или, по крайней мере, его реальной угрозе, эти изменения произошли именно тогда, когда они произошли. Это не в последнюю очередь потому, что прямые действия могут подтолкнуть электорат и политиков к требованиям ненасильственных протестных движений, которые, в отличие от радикальных групп, выступающих за прямые действия и участвующих в них, позиционируются как более умеренные. Экотаж, как и другие формы саботажа в прошлом, может фактически иметь благотворное последствие в виде укрепления ненасильственных протестных движений, которые разделяют схожие цели.

Наконец, мы можем опасаться, что экотаж, если он получит широкое распространение, может иметь разрушительные вторичные экономические последствия, которые непропорционально сильно ударят по наиболее обездоленным. Если взрыв трубопровода приведет к росту цен на нефть, то положение наиболее обездоленных групп населения во всем мире ухудшится. Эти издержки для невинных наблюдателей могут серьезно сказать против общей допустимости экотажа. В ответ на это опасение я скажу только две вещи. Во-первых: может ли виновник экотажа действительно нести ответственность за все эти вторичные экономические последствия, учитывая, сколько причинно-следственных факторов вмешивается между случаем экотажа и его последствиями? Это может показаться случаем результирующей моральной удачи, когда политические решения правительств в ответ на экотаж и экономические силы, управляющие нашей конкретной экономической системой, вмешиваются в онтологическое пространство между актом экотажа, за который ответственен действующий субъект, и его последствиями, за которые субъект может не нести ответственности. Во-вторых, даже если нас не убедит этот аргумент об ответственности, нас может убедить более наивный консеквенциалистский подход: возможно, временный вред, причиненный ныне живущим людям, может быть перевешен гораздо большей пользой для бесчисленных поколений будущих людей.

7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я утверждал, что случаи экотажа в значительной степени допустимы, поскольку они являются случаями эффективной и соразмерной защиты других. Хотя я кратко рассмотрел некоторые другие соображения, которые могут иметь отношение к общему обоснованию экотаж в конкретных случаях, должно быть ясно, что необходимо сделать гораздо больше для создания полной теории этики экотажа; я надеюсь, что эта статья показала, что такая теория должна быть найдена.

В заключение я хотел бы кратко отметить, как в этой статье рассматривается экотаж и климатический кризис с точки зрения агрессоров, жертв, защиты и нападения. Мышление в воинственных терминах о климатическом кризисе — это мощный и недостаточно используемый инструмент аналитической экологической философии. Изменение климата — это не просто случайный процесс, в отношении которого мы все являемся невинными участниками: это проблема, которая в значительной степени создана неправомерно теми, кто извлекает выгоду из причиняемого ею вреда. Возможно, рассматривая кризис в таком ключе — как борьбу между виновниками и жертвами — мы сможем яснее увидеть моральную сторону сложившейся ситуации: а именно, что определенные действия, которые могут быть недопустимы в контексте правосудия, становятся допустимыми, а может быть, даже необходимыми в несправедливом мире, в котором мы живем.

ЛИТЕРАТУРА

Эбби, Эдвард. 2006. Банда «Обезьяньего ключа». Нью-Йорк: HarperCollins

Адамс, Н. П. 2018. «Негражданское неповиновение: политическая приверженность и насилие», Res Publica 24: 475–491. https://doi.org/10.1007/s11158-017-9367-0

Афионис, Ставрос, Марко Сакаи, Кейт Скотт, Джон Барретт и Энди Гоулдсон. 2016.

«Учет выбросов углерода на основе потребления: есть ли у него будущее?», WIREs Climate Change 8(1). https://doi.org/10.1002/wcc.438

Амброуз, Джиллиан. 2021. «Американские нефтяные гиганты возглавляют список лоббистов, препятствующих борьбе с изменением климата», The Guardian, 4 ноября. Доступно по адресу https://www.theguardian.com/business/2021/nov/04/us-oil-giants-top-list-lobby-offenders-exxonmobile-chevron-toyota; дата обращения: 15 мая 2023 г.

Аристотель. 1999. Никомахова этика, пер. Терренс Ирвин. Индианаполис: Hackett Publishing Co., 1999. https://doi.org/10.1093/oseo/instance.00258595

Батлер, Джеймс. 2021. «Угольная шахта на каждый лесной пожар», London Review of Books 43(22) (ноябрь).

C. M. 1990. «Оценка «обезьяньего избиения»», Earth First!, 2 февраля.

Caney, S. 2015. «Реагирование на глобальную несправедливость: о праве на сопротивление», Social Philosophy & Policy 32(1): 51–73. https://doi.org/10.1017/S0265052515000072

Дежевски, Мэри. 1998. «Экотеррористы подожгли горнолыжный курорт», Independent, 23 октября. Доступно по адресу https://www.independent.co.uk/news/ecoterrorists-burn-ski-resort-1180024.html?amp; дата обращения: 30 декабря 2022 г.

Дельмас, Кэндис. 2018. Долг сопротивления: когда неповиновение должно быть нецивилизованным. Нью-Йорк: Oxford University Press. https://doi.org/10.1093/oso/9780190872199.001.0001

Ende Gelände. 2021. «Пресс-релиз от 31.07.2021 в 9:00 утра», https://www.ende-gelaende.org/en/press-release/press-release-on-31-07-2021-at-9-a-m/; доступ 2 января 2023 г.

Эрлингссон, Бенедикт, режиссер. 2018. Женщина на войне. Slot Machine, Gulldrengurinn, Solar Media Entertainment, Köggull Filmworks, Vintage Pictures.

Extinction Rebellion. n.d., https://extinctionrebellion.uk/the-truth/about-us/; ac-дата обращения: 15 мая 2023 г.

Фабре, Сесиль. 2007. «Обязательные убийства в целях спасения», Журнал политической философии 15(4): 363–384. https://doi.org/10.1111/j.1467-9760.2007.00282.x

Ферзан, Кимберли Кесслер. 2005. «Оправдание самообороны», Право и философия 24(6): 711–749.

В даний час ділянки дикої природи охороняються в різних країнах. Так, в Україні дика природа охороняється в об’єктах природно-заповідного фонду: заповідниках, національних природних парках, заказниках, пам’ятках природи, в Польщі та Німеччині – в національних парках і заповідниках, в США та Австралії – в національних парках і спеціальних територіях дикої природи, останні створюються згідно зі спеціальним Законом про дику природу (1).

Разом з тим аналіз природоохоронного законодавства ряду країн показує, що існуючі територіальні форми охорони дикої природи все ж розраховані не стільки на охорону дикої природи заради неї самої, скільки на потреби людини (відпочинок, наука, обмежене господарське використання природних ресурсів) (2,3). У зв’язку з чим на цих охоронюваних для дикої природи територіях час від часу відбувається вторгнення людини в дику природу і її природні процеси (відстріл хижаків, боротьба з короїдами тощо), що завдає їй шкоди.

Тому потрібно думати про нову, більш радикальну ідеологію охорони дикої природи і нові, більш ефективні форми заповідних територій для дикої природи.

Сучасний канадський екофілософ Ден Хоулі зовсім недавно, в 2022 р. в американському журналі «Екологічна етика» опублікував статтю «Протекторати для диких тварин», в якій підняв питання про створення протекторатів (на зразок сучасних держав) для диких тварин і суверенітету для диких тварин (4). Взявши за основу його ідею, ми будемо говорити в цілому про екологічну спільноту дикої природи, до якої входять як дикі тварини, так і інші її елементи — дикі рослини, ґрунт, скелі, водойми тощо.

Позиція, яку я відстоюю слідом за Деном Хоулі, полягає в тому, що території, де існує дика природа, це її територія, а не наша. Тому рішення, які повинні прийматися щодо дикої природи, повинні безперешкодно враховувати її інтереси, і не прийматися виключно з метою задоволення людських інтересів. Тому дика природа як спільнота повинна розглядатися як така, що має права на свою територію і на невтручання, щоб захистити здатність дикої природи до процвітання і захистити її від людських помилок.

У зв’язку з цим дикій природі повинен бути наданий суверенітет і право жити в своїх державах-протекторатах. Автор абсолютно справедливо пише, що основна мета суверенітету – це захист автономії як засіб процвітання спільноти (4).

Суверенні держави керують своїми власними справами і забезпечують захист своїх членів. Зрозуміло, що спільнота дикої природи не може керувати своєю суверенною державою і захищати її. Разом з тим, на думку Дена Хоулі, набагато більш підходящою в нашому випадку виглядає модель протекторату або охоронюваних держав. Такі форми відносин існують між великими державами і міні-державами. Міні-держави передають великим державам права на свій захист і т.д. Як приклади можна навести Сан-Марино, острови Кука, Республіку Маршалові Острови та ін.

Дикій природі необхідна певна форма представництва через посередників в особі людей для надійного захисту своїх інтересів. Крім того, дикій природі будуть потрібні представництва і на міжнародному рівні, де її під охорону братимуть міжнародні організації, які захищатимуть держави дикої природи від шкоди, заподіяної людиною.

У нашому випадку держава людей, виходячи з колективних зобов’язань перед дикою природою, буде брати під свою охорону міні-держави-протекторати дикої природи і забезпечувати їх охорону, виходячи з інтересів дикої природи.

Література

1. Борейко В.Е., 2018, Охрана дикой природы в Украине и мире, К., КЭКЦ, Логос, 80 с.

2.  Борейко В.Е., 2003, Современная идея дикой природы, Издание второе, доп., К., КЭКЦ,  Логос, 208 с.

3.  Закон України « Про природно-заповідний фонд України»

4. Hooley  Dan , 2022,Wild Animal Protectorates, Environmental Ethics,Volume 44, Number 4 (Winter 2022): 313–330